– Pardon, madame. Вы сказали, что у вас нет доказательств того, что Дженни Хоббс испытывала нежные чувства к Патрику Айву. Могу ли я спросить: откуда вы знаете, что она его любила? Как вы упоминали раньше, невероятно, чтобы этот ужасный слух распустил о нем тот, кто его искренне любил.
– У меня нет ни малейших сомнений в том, что Дженни была влюблена в Патрика, – повторила Нэнси упрямо. – Она оставила в Кембридже воздыхателя, когда перебралась вместе с Патриком и Франсис в Грейт-Холлинг, – вам это известно?
Мы оба покачали головами.
– Они собирались пожениться. По-моему, уже была назначена дата. Но Дженни не могла отпустить Патрика, и она отменила собственную свадьбу и поехала вместе с ним.
– А может быть, она была так сильно привязана не к Патрику, а к Франсис? – спросил Пуаро. – Или к ним обоим? Возможно, все дело было в верности, а отнюдь не в романтической любви.
– Вот уж не думаю, что на свете найдется много женщин, способных пожертвовать перспективой замужества ради верности своему работодателю, – ответила Нэнси.
– Абсолютно согласен с вами, мадам. Однако в том, что вы рассказали, не все сходится. Если Дженни была ревнива, то почему она выдумала эту ужасную ложь, только когда Патрик Айв полюбил вас? Почему его женитьба на Франсис, состоявшаяся гораздо раньше, не спровоцировала ее ревность?
– Откуда вы знаете, что не спровоцировала? Патрик жил в Кембридже, где познакомился с Франсис и женился на ней. Дженни Хоббс уже тогда была его служанкой. Возможно, она и там нашептала какую-нибудь гадость о нем на ухо подруге, а эта подруга, не будучи Харриет Сиппель, не разболтала об этом всем вокруг.
Пуаро кивнул:
– Вы правы. Это возможно.
– Люди в основном предпочитают не распространять злые сплетни, и слава богу, – продолжала Нэнси. – Возможно, в Кембриже просто не нашлось человека столь недоброго, как Харриет Сиппель, и так же рвущегося возглавить крестовый поход за моральные ценности, как Ида Грэнсбери.
– Я вижу, вы совсем не говорите о Ричарде Негусе.
Вид у Нэнси стал взволнованный.
– Ричард был хорошим человеком. Он сожалел о своем вкладе в это несчастное дело. О, он так раскаивался, когда понял, что Дженни нагло солгала, и увидел Иду в ее истинном облике – жестокого и беспощадного существа. Несколько лет назад он прислал мне из Девона письмо, в котором сообщал, что это дело никак не идет у него из головы. Патрик и я вели себя неправильно, так он писал, и ничто никогда не сможет поколебать его уверенности в этом – в конце концов, узы брака есть узы брака, – однако он пришел к мысли о том, что возмездие не всегда необходимо, даже если знаешь, что нарушение правил действительно имело место.
– Это он вам написал? – брови Пуаро поползли вверх.
– Да. Наверное, вы с ним не согласны.
– В делах подобного рода трудно кого-либо судить, мадам.
– А что, если наказывать человека только за то, что он полюбил кого-то не того, грех еще больший? И большее зло: две смерти, в том числе человека ни в чем не повинного.
– Oui. Именно эта дилемма и порождает основную трудность.
– В своем письме ко мне Ричард писал, что, будучи христианином, он не может поверить в то, что Бог требует от него преследовать человека столь мягкого и доброго, как Патрик.
– Наказывать и преследовать – не одно и то же, – сказал Пуаро. – Необходимо ответить на вопрос: было или не было нарушено право? Влюбиться… enfin[42], мы не властны над своими чувствами, но наши поступки в нашей власти, и мы вполне можем решить, поддаться своим чувствам или же нет. Если преступление было совершено, то следует предпринять все, чтобы с преступником обошлись так, как положено по закону, однако без малейшей личной злобы или ненависти, ибо страсть мщения сводит на нет все усилия закона и сама является злом.
– Страсть мщения, – повторила Нэнси Дьюкейн и вздрогнула. – Вот именно. Харриет Сиппель была одержима ею. Это-то и отвратительно.
– И все же, рассказывая эту историю, вы не сказали о Харриет Сиппель ни одного дурного слова, – заметил я. – Вы называете ее поведение отвратительным, но говорите о нем так, как если бы оно не вызывало у вас ничего, кроме печали. По-моему, на Дженни Хоббс вы сердитесь куда больше.
– Наверное, вы правы, – вздохнула Нэнси. – Раньше мы были очень близки с Харриет. Когда я и мой муж Уильям только приехали в Грейт-Холлинг, Харриет и Джордж Сиппель были нашими ближайшими друзьями. Потом Джордж умер, а Харриет стала чудовищем. И все равно, очень трудно осуждать человека, который был когда-то вашим близким другом, разве не так?
– Это либо невозможно, либо неизбежно, – сказал Пуаро.
– В моем случае – невозможно. Наихудшее поведение такого человека воспринимается как проявление болезни, а не истинной его природы. Я не могла простить Харриет того, как она обошлась с Патриком. Даже не пыталась. И в то же время я чувствовала, что ей самой, должно быть, очень тяжело быть тем, чем она стала.
– То есть вы рассматривали ее как жертву?
– Да, жертву трагической потери мужа – да еще в столь юном возрасте! Я верю в то, что можно быть жертвой и злодеем одновременно.
– У вас с Харриет было в этом отношении кое-что общее, – сказал Пуаро. – Вы ведь тоже потеряли мужа в молодом возрасте.
– Это прозвучит жестоко, но никакого сравнения тут нет, – сказала Нэнси. – Джордж Сиппель был для Харриет буквально всем, ее целым миром. Я же вышла за Уильяма потому, что он был мудр и надежен, а мне надо было во что бы то ни стало сбежать из дома отца.
– Ах да. Альбинус Джонсон, – сказал Пуаро. – Уже покинув ваш дом, я вспомнил, что мне и впрямь знакомо это имя. Ваш отец был членом кружка английских и русских агитаторов, действовавших в Лондоне в конце прошлого века. Провел некоторое время в тюрьме.
– Он был опасным человеком, – сказала Нэнси. – Я никогда не могла говорить с ним о его… идеях, но знаю, что он верил в оправданность убийства любого количества людей, если они были препятствием на пути к улучшению мира – улучшению в том смысле, в каком понимал это он! Как, во имя неба, можно сделать кого-то или что-то лучше, проливая кровь и устраивая массовую бойню? Как могут улучшить что-то люди, которые о собственных мечтах и надеждах говорят с гримасой злобы и ненависти на лицах?
– Полностью согласен с вами, мадам. Движение, питаемое обидой и злобой, не изменит к лучшему нашу жизнь. Ce n’est pas possible[43]. Такая идея порочна в самом своем основании.
Я чуть было не сказал, что и я с этим согласен, но вовремя остановился. Мои соображения никого здесь не интересовали.
Нэнси продолжала:
– Когда я повстречала Уильяма Дьюкейна, я не влюбилась в него, но он мне понравился. Я уважала его. Он был спокоен и вежлив; никогда не произносил необдуманных слов и не совершал необдуманных поступков. Если ему случалось вернуть книгу в библиотеку позже положенного срока, он испытывал настоящие угрызения совести.
