— И как, позволь спросить, это поможет?
— Ну хотя бы так, что теперь проблемы не у меня, а у него. Пусть помечется, побегает, порешает… Рано или поздно ему придется обратиться к тебе.
— Он ни за что этого не сделает — слишком гордый!
— Тогда пусть сам дерьмо разгребает, в любом случае ты в выигрыше! Я вот только одного не пойму: почему ты так его не любишь?
— А ты?
— Ну я-то понятно: его отделение получает все самое лучше. А как насчет моего?
— Ты же знаешь, у него есть спонсоры, ведь не я выделяю деньги из бюджета больницы!
— Князев — везучий черт! Подлатал какую-то шишку из Гордумы — сделал ремонт в отделении; поставил на ноги дочку бизнесмена — вот тебе суперсовременные роботы-тренажеры для интернов… Говорят, скоро у него появится система «Да Винчи»?
— Что значит — «у него» появится? «Да Винчи» будет работать на благо всей больницы, а не только ТОНа! Он ведь не только замену позвоночных дисков может осуществлять, а еще кучу разных вещей делать: резекцию почки, желудочное шунтирование… Короче, если мы и в самом деле его получим, это только на пользу! Князев создает нам положительный имидж, больница на хорошем счету…
— А ты с блеском отчитываешься на совещании в Комитете, — раздраженно закончил Тактаров. — Только вот «положительный имидж» — не благодаря тебе, и все об этом знают. Кстати, ты уверен, что Князев меня подпустит к «Да Винчи»?
— Он проходил специальный тренинг в Москве, как и еще несколько хирургов из кардиохирургии и гастроэнтерологии. Они получили сертификаты, а ты?
— Если бы я мог на что-то рассчитывать, за сертификатом бы дело не стало! Ты ничего не собираешься предпринимать?
— Я не могу прищучить Князева за пожертвования! Деньги проводятся через банк, все «по-белому», адресно — для ТОН. Имена спонсоров известны. Если они желают помочь отделению Князева, я не имею права пойти против их воли и пустить бабки на твое отделение!
Они немного помолчали.
— Ну, я так понял, что-то ты все же сделать намерен, — первым нарушил тишину Тактаров. — Убрать Князева — правильное решение: он неконтролируем. Персонал отделения — настоящая секта, они все повязаны… повязаны чем-то, чего я объяснить не могу, но каждый из них предан ему, как пес!
— Не преувеличивай, — ухмыльнулся Муратов.
— Ты о чем?
— В любом коллективе найдется хотя бы один человек, недовольный своим положением. Или тот, с кем можно договориться.
— И у тебя есть на примете такой человек? — Лицо Тактарова прояснилось.
Муратов многозначительно закатил глаза.
— Нужно, чтобы Князев совершил ошибку, — сказал он. — И тогда у меня будут развязаны руки…
* * *
Нубар Зебетовна Мейроян, бабушка Севана, оказалась дамой колоритной. Лицо ее было словно высечено из цельного куска гранита. Чувствовалось, что вынужденное пребывание в лежачем положении для нее мучительно, но внук принял решение — в силу немалых лет продержать бабушку в постели до полного выздоровления.
— Ну, детка, значит, это вас мой заботливый внук приставил ко мне в качестве надзирателя? — с интересом разглядывая Алину, проговорила Нубар Зебетовна. В отличие от Севана, говорила она с акцентом. — Боже, сколько же вам лет?!
Ну почему все об этом спрашивают?
— Двадцать три.
— Выглядите на шестнадцать!
Алина решила не комментировать слова пожилой женщины. Вместо этого она спросила:
— «Уточку» не желаете?
— Деточка, я прекрасно могу сама дойти до туалета, ведь мне дают такое хорошее обезболивающее!
— Севан Багратович строго-настрого предупредил, чтобы я не позволяла вам вставать!
— И какие еще указания дал вам мой внучок? — нахмурилась Нубар Зебетовна.
— Не разрешать вести долгие телефонные беседы или сидеть в Интернете, не давать читать ночью, не…
— Достаточно, достаточно! — со вздохом прервала Алину пациентка. — Ненавижу больницы! Странно, да?
— Мягко сказано, — не могла не улыбнуться Алина. — Учитывая, что в вашей семье как минимум три поколения врачей!
— Пять, дорогуша, — усмехнулась Нубар Зебетовна. — Пять поколений: дед моего мужа работал в больнице, основанной Манташевым, вплоть до самой революции!
— А кто такой Манташев? — не удержалась от вопроса Алина (черт бы побрал ее природную любознательность!)
— Был такой российский нефтяной магнат, деточка, Александр Иванович Манташев. Вместе с несколькими единомышленниками он создал «Армянское благотворительное общество на Кавказе». Посылал молодых, талантливых армян учиться в лучшие учебные заведения Европы, строил театры и больницы. Дед моего мужа был одним из тех, кого приметил Манташев. Он учился в Париже, потом вернулся и работал в больнице своего, как теперь говорят, спонсора.
Пожилая женщина рассказывала так интересно, что Алина на некоторое время позабыла, зачем находится в палате: низкий, глубокий голос Нубар Зебетовны как будто гипнотизировал ее.
— А что потом случилось? — спросила девушка. — После революции?
— Да ничего особенного, — пожала плечами пациентка. — Он же был медиком, а республике требовались квалифицированные врачи. Овсеп Багратович был обласкан новой властью. Ему не пришлось уезжать из страны, как многим его современникам, приспосабливаться к чуждому образу жизни… Я всегда говорила моему любимому внуку, что овцы должны жить с овцами, а козы — с козами!
— Что, простите? — переспросила Алина, не уследив за внезапной сменой темы.
— А то, что жениться Севану следовало на ровне, но разве он слушал свою старую бабку? Нет, нашел себе какую-то посвистушку, модельку, прости господи, вот и получил по носу, как щенок!
Алина слышала, что Мейроян недавно развелся. Мономах пресекал сплетни в отделении, но даже он не настолько всесилен, чтобы запретить слухам проникать сквозь стены и находить благодарные уши.
— Самое неприятное, — продолжала бабушка Мейроян, — что адвокат, который в прямом смысле слова развел моего Севана, лежит здесь, в его отделении!
— Вы Гальперина имеете в виду?
— А как же, его! Эх, если бы я могла дойти до его палаты, сказала бы пару ласковых этому жулику!
— Почему вы называете его жуликом?
— Что это вы тут обсуждаете — не мою ли скромную персону? — раздался мягкий голос. Алина не заметила, как в палату неслышно вошел Севан Мейроян.
— Ну как же иначе! — расплылась в улыбке пациентка. — Других тем у нас и быть не может, ведь весь мир вертится только вокруг тебя!
Алина не сомневалась, что мир бабушки Мейроян — определенно вращается вокруг внука. Стоило лишь увидеть этих двоих рядом, как становилось ясно, что ближе них на всем свете парочки не сыщешь.
— Ты уж не выдавай всех моих секретов, Нуби-джан, а то ведь мне еще работать в коллективе! — с укоризной покачал головой Севан.
— Алиночка будет молчать, — отмахнулась Нубар Зебетовна. — Верно, милая? Кстати, спасибо тебе за эту чудную девочку!
— Откуда ты знаешь, что она чудная?
— Она первая, кто с порога не исковеркал мое имя!
— Если доктор здесь, я, пожалуй, пойду, — заторопилась Алина. — Приду часа через два, хорошо?
— Иди, детка, — согласилась бабушка Мейроян. — Мы поболтаем позже!
* * *
Когда Алина вошла в палату, одна из ходячих пациенток стояла у полураскрытого окна и кормила птиц. Голуби подбирали кусочки хлеба внизу, на земле, зато чайки, крупные и жирные, с дикими воплями подлетали близко к окнам и хватали подачки на лету, чуть ли не из рук. Больная Суворова полулежала на подушке, прислоненной к железной спинке кровати, и наблюдала за процессом.
— Катюша, бросьте им и от меня хлебца! — попросила она соседку по койке. Та, подойдя к тумбочке, взяла с тарелки припасенное для птиц угощение.
— Это что еще такое? — громко поинтересовалась Алина. — Ольга Викторовна, что за фокусы: к еде не притронулись, а хлеб идет на корм чайкам?
— Да вот как-то нет аппетита, Алиночка, — попыталась оправдаться Суворова. Она казалась такой маленькой и жалкой, что к горлу девушки подкатил комок. Алина привыкла, что пациенты заискивают перед средним медперсоналом даже больше, чем перед врачами, ведь от медсестер во многом зависит их благополучие в больнице. Татьяна посмеивалась над этим, говоря, что ее можно купить только за рубли, а «сюсю-мусю» пусть оставят при себе. Она без зазрения совести принимала от больных купюры, а шоколадки, купленные ими в больничном буфете, сваливала в ящик стола с презрительными словами:
