Родлинский немного растерянно смотрел на горящее лицо и глаза Юрочки.
— Ладно, дам. А надолго?
— На месяц.
— И куда?
— На другой завод, опыт освещать.
— Ясно. Можно позавидовать вам, — фотограф начал обретать свой прежний покровительственно-насмешливый тон. — Чудная поездка с видами на повышение. Пишите много и некрасиво. Пишите сухо и с цифирью. Ваши красоты редактор все равно в корзину отправит дозревать. А объектив я вам, молодой мой друг, не дам. Дам аппарат. Цените старика и бескорыстную его любовь к начинающим талантам. Жаль, не успели мы всерьез заняться фотоделом. Ничего, наверстаем.
— Наверстаем, — бездумно согласился Юрочка. — Мне вот другое жаль: не ко времени еду. Такая работа была, такая тема!
— Не уйдет, вся жизнь впереди.
— Да, не уйдет, такой заказ один раз, в первый раз бывает!
— Тоже мне — один раз, в первый раз! Эх, раз, еще раз, еще много, много раз — не знаете? Не уйдет.
— Уйдет. Вот так и ускользнет в море. Ну, да ладно. Командировка — тоже вещь.
— Вещь в себе. Вот когда родите серию очерков, будет вещь для всех.
И вручив растроганному Юрочке великолепную «Лейку-3», Родлинский проводил его до двери.
Оставшись один, он с минуту постоял, потирая пальцами виски, потом подошел к столу и что-то написал на листке бумаги. Внимательно прочитав написанное, он переписал еще раз, потом взял большую книгу и начал рассеянно перевертывать страницы, изредка отмечая что-то на листах.
Дела сердечные
На этот раз Николай и Вадим особенно тщательно готовились в увольнение.
Брюки, форменки, форменные воротники, или гюйсы, даже чехлы на бескозырках были отутюжены еще рано утром. Друзья сосредоточенно начищали выходные ботинки. Вадим, отличавшийся особенным щегольством в одежде, с самого утра буквально не расставался с бархаткой. Когда от сверкающей, как лак, кожи его ботинок побежали в дальнем углу кубрика зайчики, Вадим удовлетворенно выпрямился и сказал не очень уверенно:
— Блестят, а?
Теперь можно было приступить к последнему, завершающему этапу подготовки — к чистке блях на ремнях.
Человеку постороннему могло показаться, что бляхи сверкают ослепительно и никакой чистки не требуют. Но друзья думали иначе. Такая грязная бляха, по их мнению, могла раз и навсегда подорвать репутацию курсанта третьего курса (уже третьего!) военно-морского училища.
Через несколько минут сосредоточенной работы чистка была окончена. Николай достал кусочек замши и сделал несколько завершающих движений.
Переодеться в форму первого срока было делом одной минуты. Друзья критически осмотрели друг друга. Из-под умеренно широких флотских брюк выглядывали ослепительные носки ботинок. Великолепные складки врезались в черные лаковые ремни и вырывались выше — складками на форменках. Небесно-голубые воротники оттеняли загорелые сильные шеи. Лица… лица у обоих были сосредоточенны. У Николая дыбился непослушный вихор, выгоревший почти до льняного цвета, а черные гладкие волосы Вадима, казалось, были напомажены.
Второй взвод третьей роты, в котором занимались Николай и Вадим, вчера вернулся из учебного плавания, и курсанты впервые за целый месяц шли в увольнение. Понятно было их нетерпение и желание выглядеть как можно лучше.
Первым делом друзья отправились в библиотеку иностранной литературы. Еще на первом курсе они начали самостоятельно заниматься английским языком и регулярно туда ходили. Язык им был необходим, так как они твердо решили идти после училища в разведку. Но вскоре к чисто лингвистическим интересам, ради которых они ходили в библиотеку, прибавился еще один, уже личного порядка. Зиночка, молоденькая — библиотекарша, явно выделяла друзей из всей массы читателей, но вот кто из них нравился ей больше, друзья не знали. Вместе они ходили в кино, в театр, на концерты. Зиночка стала завсегдатаем на открытых училищных вечерах. Ходила она теперь и на все спортивные состязания: друзья увлекались волейболом, баскетболом и теннисом (для будущей работы они, правда, занимались боксом, самбо и фехтованием). Но ни теннис, ни волейбол, ни купание на городском пляже не помогли им выяснить, кто же нравится Зиночке. А сделать первый шаг каждому мешало чувство дружбы.
— Мальчишки, здравствуйте, наконец-то явились! — обрадовалась Зина. — Загорели, возмужали… Вы надолго?
— Весь день в вашем распоряжении, — шутливо щелкнул каблуками Николай.
— Тогда подождите минутку. Я кончаю. На пляж пойдем, — сказала девушка, скрываясь за боковой дверью.
В свое время Зиночка была, что называется, сорванцом: бегала вместе с босоногой стаей мальчишек, дралась с ними и даже гоняла голубей. Мать Зины, Ольгу Георгиевну, преподававшую в педагогическом институте английский язык, коробили «дурные» знакомства и «странные» наклонности дочери, однако она совсем не занималась ее воспитанием, не понимала дочь, да и не любила особенно. Ей казалось, что дочь мешает ей выйти замуж, а о замужестве Ольга Георгиевна, овдовевшая во время войны, мечтала со страстью глуповатой немолодой мещанки. Единственное полезное, чему мать научила Зиночку, — английский язык. В доме всегда было полно романов в разноцветных, кричащих обложках, валялись американские и японские газеты и пластинки.
Когда Зиночке исполнилось шестнадцать лет, мать, наконец, вышла замуж за известного профессора востоковеда. Зиночка искренне удивлялась, что нашел в ее матери этот умный, интересный человек, и даже немного сочувствовала ему, но в новую профессорскую квартиру переехать отказалась и поступила на работу в библиотеку иностранной литературы.
Из друзей девушке больше нравился Вадим. В этом не было ничего удивительного. До поступления в училище Вадим был, что называется, пай-мальчик, изысканно вежливый и скромный. В его семье Зиночка видела все то, чего лишена была после смерти отца, — дружбу, любовь и большую культуру. Николай же был под стать ей — сорви-голова, вспыльчивый, упрямый и грубоватый.
Молодые люди отправились на городской пляж. На трамвайной остановке Зиночку окликнула яркая, хорошо одетая блондинка.
— Зинок, здравствуй! Не узнаешь? Загордилась?
— Верка, милая, здравствуй. Познакомься, мои друзья.
— Вера Мещерякова.
— Вадим Ляховский.
— Николай Бабкин.
Церемония представления закончилась, и девушки с увлечением заговорили. Они познакомились в институте на вступительных экзаменах.
— Вы куда собрались? На пляж? И я.
— Очень хорошо, идемте вместе, — предложил Вадим и взял девушек под руки. Скромно молчавший Николай пошел рядом с Верой.
— Вы на каком? — продолжал Вадим.
— На английском факультете, на заочном.
— Почему ты нам никогда не говорила, что у тебя такие интересные подруги, Зина?
— Из корыстных побуждений, — засмеялась Зина. — Я жадная.
Николай всегда завидовал умению Вадима легко и свободно разговаривать с незнакомыми людьми. Сам Николай мог вести себя непринужденно только в своей, хорошо знакомой компании. При посторонних он терялся и долго молчал, отделываясь смущенными улыбками. Но на этот раз ему повезло. Каким-то особым, женским чутьем Вера поняла, что Зиночке нравится Вадим, и, взяв Николая под руку, заговорщически шепнула:
— Обгоним их?
— Обгоним! — почему-то страшно обрадовался Николай и стремительно зашагал вперед.
Уже в тенистой аллее до них донесся радостный, призывный шум и звуки музыки. Вот и пляж. На вышке мелькнула бронзовая фигура. Николай почувствовал, что ему нестерпимо жарко и что нужно немедленно, сейчас же, броситься в упругую воду. Не дожидаясь Вадима и Зины, они разошлись по кабинам, сдали платье и выбежали на пляж.
— Окунемся? — нетерпеливо спросил Николай и, не дожидаясь ответа, нырнул с мостков. Сделав несколько сильных взмахов, он лег на спину. Рядом с ним из воды показалась Верочкина головка в яркой синей шапочке. На длинных ресницах повисли искрящиеся капли, ровные зубки обнажились в безмятежной улыбке, в ямочках на щеках заиграли, как драгоценные камешки, соленые брызги.
