— Я тебе на работу звонила, мне сказали, что ты в отгуле.
Идя следом, Наташа быстро обернулась в сторону коридора:
— Мы тут зашли купили кое-что.
— Это вы правильно, а то ничего нет.
Сев в кресло, бросив ногу на ногу и запахнув халат, она взяла в руки пилочку для ногтей.
— Я сегодня собиралась выйти, но так и не вышла. Коты уже хвостами вертят, на меня шипят, сухой «Вискас» есть отказываются.
— У нас буженина есть запеченная, они буженину будут?
Рассеянно подтачивая пилочкой ногти, она пожала плечами.
— Будут, наверно.
Словно приходя в себя в знакомой обстановке, Наташа с быстрой улыбкой повернулась к ней:
— Может, им водки налить, у нас водка есть.
— Не надо. Прошлый раз Тимоха горлышко от бутылки коньяка облизал, весь вечер по квартире скакал как бешеный, Матвея пытался изнасиловать.
— Изнасиловал?
— Мокрым полотенцем в чувство привела, оттащила. Мне в доме котов-извращенцев не надо, мне их и так в жизни хватает.
На секунду оторвав взгляд от ногтей, она слегка иронически взглянула на Наташу:
— Может, ты мне все-таки представишь своего мужчину?
На миг потупив глаза, словно чувствуя что-то смешное или пикантное в ситуации, Наташа быстро скользнула взглядом от нее к нему:
— Сергей, Оля.
Светски-небрежно, словно врожденной воспитанностью пробиваясь сквозь вялость, девушка повернулась к нему:
— Вы меня извините, у меня не убрано, но вы не обращайте внимания, просто полоса такая, готовлюсь к ремонту, так что ни до чего руки не доходят.
Весело блеснув глазами, Наташа бросила быстрый взгляд на нее:
— Ты к нему уже три года готовишься.
— Лидина… это вообще нормально, ворвалась ко мне на ночь глядя, зачем-то еще наезжает…
Пожав плечом, словно извиняясь, она обратилась к нему:
— Вы не обращайте внимания, мы с Лидиной уже много лет друг друга знаем, на нее иногда находит, она не всегда такая.
Смеясь глазами, Наташа быстро опустила взгляд:
— Он знает.
— Вы из Москвы?
— Да. Мы, собственно, сейчас туда и направляемся.
— Вдвоем?
— Да.
Быстро переглянувшись с Наташей, девушка, словно изучая, рассматривала его.
— Мы к вам ненадолго, сейчас прямо на вокзал.
— Что, прямо с билетами?
— Нет, но купим.
— Тогда хорошо. Потому что на ночной поезд вы уже опоздали.
— Это точно?
— Да, он в двенадцать ноль четыре.
— А следующий когда?
— По-моему, в девять утра.
На секунду словно засомневавшись, не спеша встав, она достала книжечку с расписанием.
— Да, в девять пятнадцать. Я, когда в Москву ездила, всегда этим ночным уезжала, но, бывало, тоже опаздывала, приходилось на утренний менять, так что можете не торопиться.
— А с билетами проблем нет?
— Никаких.
Машинально соображая, он секунду смотрел на нее.
— У меня к вам просьба. У вас есть ковер?
— Ковер?
— Да, какой-нибудь ненужный. Аппаратуру надо вывезти, не во что завернуть, я найду способ его вам вернуть, могу даже купить.
— Купить ковер?
Быстро повернувшись к ней, Наташа весело блеснула глазами:
— Продавай, Патрикеева, другого такого случая не будет.
Бесстрастно слушая ее, девушка с улыбкой опустила глаза.
— Не надо его покупать. Вам большой ковер нужен?
— Метра два в длину.
— Если только сам его из кладовки достанете. Там столько барахла старого напихано, я уже туда дверь боюсь открывать.
— Я открою.
Оттащив перекошенную дверь кладовки, протиснувшись между набитым чем-то, ободранным ящиком из-под телевизора и стоймя втиснутым старым велосипедом, он вытащил переломленный вдвое рулон с ковром. Бросив на него взгляд, девушка скрылась в комнате. Раскатав на полу ковер, он опустил на него боеголовку; тщательно придерживая ее, с усилием проворачивая, он в несколько оборотов прокатил ее по полу, обматывая ковром; взяв на себя половину ковра, недомотанный рулон уперся в стену; снова оттащив его на середину, он повторил операцию. Смотанный тяжелый рулон уперся в стену снова. Несколько слоев ковра скрыли неровности боеголовки, сверху многослойный цилиндр казался гладким; снова заглянув в кладовку, он нашел там моток шпагата; замотав им в нескольких местах рулон, он взглянул на него сбоку — сквозь образовавшиеся отверстия с обоих боков открывался вид на боеголовку. Вытащив из кладовки несколько старых половиков, он, свернув на кухню, пошарив там, нашел ножницы; нарезав из половиков лент, каждая в ширину ладони, и смотав из них две рулонные пробки, он туго вбил их в обе боковины рулона. Боеголовка была закупорена, при взгляде сбоку инородное тело внутри рулона не бросалось в глаза. Откатив рулон обратно к стене, он зашел в комнату.
Свет в комнате был притушен, Наташа и девушка по обе стороны от журнального столика с водкой и едой, заговорщицки наклонившись друг к другу, кажется, о чем-то разговаривали; обернувшись при звуке открывающейся двери, обе, улыбаясь, посмотрели на него; подойдя, он подсел к столу. Загадочно улыбаясь, рассматривая его так, словно видела в первый раз, девушка налила ему в стопку водки.
— Упаковали вашу аппаратуру?
— Да, спасибо.
Кивнув, с улыбкой глядя на него, она откинулась к спинке кресла.
— Слава богу, хоть куда-то этот ковер пристроили, а то мама все переживала: и отдать некому, и выбросить жалко.
Держа стопку в руке, Наташа быстро бросила взгляд на нее.
— Елена Георгиевна сейчас в командировке?
— Да, в Могилеве.
Покивав, словно услышав то, что и ждала услышать, она быстро повернулась к нему:
— Я сколько себя помню, Елена Георгиевна все в командировки ездит, у Ольги мама героическая женщина, я ее больше всех на свете уважаю.
Качая головой, она повернулась к девушке снова:
— Не понимаю, как ты ее до сих пор отпускаешь.
Не глядя на нее, с какой-то странной улыбкой опуская глаза, девушка покачала головой:
— Это уже не обсуждается. Уже все сказано, и все бесполезно.
Секунду задержавшись взглядом на своих ногтях, она неожиданно взглянула на него:
— Вы с нами будете пить?
Мгновенье глядя на нее, сидевшую, склонившись набок в кресле, видя какое-то изменение в ней, видя, что глаза ее, раньше потухшие, теперь поблескивали каким-то загадочным, затаенным светом, чувствуя какое-то странное взаимопонимание с этой девушкой, он взял в руку стопку:
— Давайте за вашу маму выпьем.
Чокнувшись с ним, она спокойно-признательно опустила глаза:
— Спасибо.
Машинально выпив, поставив стопку на стол, чувствуя какой-то непонятный интерес к ней, он открыто подался к ней:
— А вы художница?
— Да, художник-график по диплому.
— А сейчас почему не рисуете?
С рассеянной улыбкой, словно старший младшему объясняя то, что вряд ли будет понято, она пожала плечами.
— Видите ли, это хорошо в определенном возрасте, когда это все само по себе происходит, а когда что-то изменилось, когда все это проходит, то это уже не может быть профессией, лучше даже не пробовать. — С какой-то загадочной улыбкой она изучающе взглянула на него: — Любите живопись?
— Да. Вообще, я люблю музыку, визуальные искусства не очень, кино, например, не люблю, а живопись люблю.
Предвидяще улыбаясь, она бросила взгляд на него:
— Наверно, реалистическую?
— Не очень. Я люблю классицизм. Давида, Караваджо.
— Караваджо не классицизм.
— Ну, он предтеча.
С улыбкой, словно что-то вспоминая, она кивнула:
— Ну да. Они все у него учились.
С доверием, ищуще он подвинулся к ней:
— Мне нравится живопись фэнтези, особенно готическая. Знаете, есть такой Луис Ройо. Сейчас его несколько альбомов издано.
На секунду опустив глаза, она улыбнулась:
— Знаю. Но это не живопись. Скорее — прикладное искусство.
Признающе он взглянул на нее:
— На меня это очень действует.
— Просто есть художники, а есть рисовальщики. У нас почему-то много художников, но мало хороших рисовальщиков. А в Европе наоборот. Луис Ройо — рисовальщик.
— А кто художники — Кандинский с Малевичем?
— Кандинский с Малевичем не художники.
— А кто?
— Дизайнеры. Просто в их времена непрестижно было быть дизайнерами, вот они и ударились со своими амбициями в станковую живопись. — Прищурившись, она почти мечтательно улыбнулась: — Из Кандинского отличный художник по тканям бы получился.
— А из Малевича?
— По обоям. У него картина такая есть — «Красная кавалерия», прямо просится на обои, куда-нибудь в детскую комнату.
С лучистой улыбкой слушавшая их, Наташа порывисто повернулась к девушке:
— А покажи ему свои картины.
Не глядя на нее, девушка, улыбаясь, помотала головой:
— Не надо.
Бездумно он повернулся к ней:
