мышь в лабиринте. Что ж, давай бегай, мышка.
— Фрэнк, ты не можешь выделить мне какой-нибудь пистолетик?
— Теперь? Прямо сейчас? Ну ты мне и задачи задаешь, Бернард. Мы по этой части находимся на попечении армии. Нужен день-другой, чтобы провести бумаги и сделать заказ. Успею только к концу недели. Конкретно ты что хотел бы иметь? Я сразу запишу, чтобы ничего не перепутать.
— Ладно, не стоит беспокоиться, — успокоил я его. — Мне просто хотелось знать, что тут и как, если я приеду и мне вдруг понадобится оружие.
Фрэнк улыбнулся.
— А я было подумал, что ты хочешь взять пистолет в Париж. Потребовался бы этот, неметаллический — как их называют? — «авиационный». Я не уверен, что мы такой можем достать. — У Фрэнка явно гора с плеч свалилась. Он положил руку на телефонную трубку, собираясь поговорить с секретаршей. — Мой секретарь выяснит детали, и автомобиль отвезет тебя в аэропорт к самолету. — Фрэнк взглянул на свои золотые часы. — Да, все выходит как нельзя лучше. Ты прямо подарок для нас, что в столь подходящий момент очутился здесь.
— Да, — пробормотал я. — Я прямо подарок для вас, что в столь подходящий момент очутился здесь.
Фрэнк, должно быть, услышал некоторое недовольство в моем голосе и стал всматриваться в мое лицо. Я улыбнулся.
Глава 19
Аэропорт Шарля де Голля сделан в футуристическом стиле, подобную картинку вы могли бы обнаружить, скажем, в рождественской хлопушке, сделанной где-нибудь на Тайване задолго до появления этого аэропорта. Верх был отделан неопределенного цвета пластиком, эскалаторы бездействовали, ковровое покрытие сильно поистерлось, плиты под мрамор потрескались, а трещины и пустоты были забиты мусором. За кофе стояли длинные очереди, за напитками — еще более длинные. Пассажиры, которые не любят есть стоя, располагались прямо на полу среди разбросанных пластиковых стаканчиков и бумажных оберток от сандвичей, приготовленных в микроволновых печах.
Мне повезло. Я избежал длинных очередей. Человек в форме Серес[46] встретил меня, как только я вышел из самолета. Он взял у меня чемодан и провел через таможенно-иммиграционную службу, легким взмахом руки поприветствовав дежурного. Потом он отпер дверь и впустил меня в совсем другой мир. Ибо в стороне от этого бедлама, который пассажиры знают как аэропорт, располагается другой, просторный и удобный мир для персонала аэропорта. Здесь ничто не мешало тебе как следует и отдохнуть, и подумать, и поесть, и выпить, кроме звонков телефонов, к которым никто не подходил.
— Где вы его держите? — спросил я человека из КРС, когда он пропускал меня вперед.
— Вначале вам следует поговорить с главным инспектором Николем, — ответил сотрудник КРС.
Мы шли по коридору большого здания, где располагалась полиция. Большинство кабинетов здесь были отданы Республиканской службе безопасности, ведавшей иммиграционной секцией. Но в кабинете, куда я вошел, сидел вовсе не человек, проверявший паспорта. Главный инспектор Жерар Николь был личностью весьма известной в Сюрте насьональ[47]. Его называли «кардиналом», и он занимал довольно высокую должность, чтобы иметь хорошо обставленный кабинет на рю де Соссэ. Я с ним встречался уже не в первый раз.
— Главный инспектор Николь? Меня зовут Сэмсон, — произнес я первым делом, входя в кабинет.
Я держался официально, потому что французские полицейские требуют вежливости от своих коллег, как и от арестантов.
Он пробежал по мне взглядом, словно желая удостовериться, действительно ли это я.
— А, Бернард, давненько-давненько, — наконец проговорил он.
Главный инспектор Николь был одет в ту форму, которой офицеры Сюрте пользуются, когда не носят мундир: темные брюки, черную кожаную куртку, белую рубашку и темный одноцветный галстук.
— Да уж года два-три, — предположил я.
— Два года. Совещание по вопросам безопасности во Франкфурте. Говорили тогда, что тебе грозит большое повышение.
— Оно кому-то другому досталось, — информировал я его.
— Ты-то мне говорил, что не получишь, — напомнил он.
— Говорил, но не верил.
Он сделал мину, выпятив нижнюю губу, и пожал плечами, как это делают только французы.
— А теперь тебя прислали очаровывать нас, чтобы мы отдали тебе арестованного?
— В чем его обвиняют? — спросил я.
Вместо ответа Николь поднял за нижний угол прозрачный пластиковый пакет и высыпал его содержимое на стол. Американский паспорт с печатями иммиграционных служб от Токио до Португалии, связка ключей, наручные часы, портмоне из крокодиловой кожи, золотая шариковая ручка, пачка денег — немецких и французских — и мелочь, пластиковая упаковка с четырьмя кредитными карточками, упаковка бумажных платков, конверт, испещренный записями, золотая зажигалка и пачка немецких сигарет «Атика». Я видел как-то, что Бидерман курит эти сигареты. Николь взял в руки кредитные карточки.
— Бидерман, Пауль, — прочел он.
— Установление личности по кредитной карточке? — заметил я с иронией и быстро пробежал по вещам Бидермана.
— Но тут есть еще автомобильные права, выданные в Калифорнии. С фотографией, если угодно. Никакого обвинения против него пока не выдвинуто. Мы ждали, пока не приедет кто-то от вас.
— Это очень разумно с вашей стороны, — с удовлетворением отметил я.
Пачку немецких сигарет я положил в карман. Если Николь и заметил, то никак не прокомментировал этого.
— Мы всегда стараемся соблюдать закон, — ответил Николь.
Во французском законодательстве нет habeas corpus[48], и нет определенной процедуры, посредством которой незаконно задержанный человек может быть освобожден. Префекту полиции не обязательно иметь официальное обвинение или доказательства в совершении преступления. Ему не надо иметь судебного или прокурорского разрешения на обыск жилища, арест или конфискацию писем на почте. Он может приказать арестовать любого. Он может допросить арестованного и затем передать его в суд, освободить его или направить в сумасшедший дом. Поэтому не следует удивляться, что французские полицейские, судя по их внешнему виду, никогда не чувствуют особой скованности.
— Можно посмотреть, что было при нем? — попросил я.
— При нем была маленькая сумка — принадлежности для бритья, белье, газета, аспирин и прочее. Все здесь. В этом я не нашел ничего интересного. Но было при нем и вот это. — И Николь указал на кожаный коричневый чемодан, лежавший на приставном столике. Это была дорогая вещь, но без внешних указаний производителя. В чемодане имелись отделения для обуви, рубашек, носков. По своему размеру чемодан был где-то на пределе допустимого для ручной клади, и любой служащий на регистрации в аэропорту вполне свободно мог не пропустить такую махину в салон самолета, и спорить с ним было бы бесполезно.
Одно отделение в крышке чемодана предназначалось для перевозки служебных бумаг. Тут были даже кармашки для авторучек, карандашей, записной книжки. Открыв «молнию», я увидел четыре пачки отпечатанных на машинке бумаг, каждая аккуратно
