что это поручат кому-то, кто знает эту работу. Хотя должен был бы знать, что список ограничен выходцами из Оксфорда.
— В нашем департаменте всегда так было. Исторически это оправданно. Выпускники хороших университетов никогда не покушались на королей, не выступали за аграрные реформы и не примыкали к луддитам. Однажды эта система изменится, однако в Англии изменения происходят медленно.
— Это моя ошибка, — сказал я. — Я ведь знал, как у нас все делается, но подумал, что на этот раз все будет иначе. С чего это взбрело мне в голову?
— А ты никогда не подумывал уйти из службы? — вдруг спросил Фрэнк.
— Целую неделю я ни о чем другом и не думал, только об этом. Дважды составлял рапорт об отставке. Даже говорил с человеком, которого знавал когда-то, насчет работы в Калифорнии.
— И что же побудило тебя принять решение остаться?
— Я не принимал такого решения. Просто я вечно оказываюсь в ситуации, когда какое-то дело сделано наполовину и нужно вначале добить его, а потом уж уходить. Доделал одно и тут же попал в другую операцию.
— А с Фионой ты говорил об этом?
— Такие разговоры она никогда не принимала всерьез. Она говорила, что я никогда не уйду из департамента. Говорила, что я только грожусь уйти, что это было не раз.
— Бернард, ты всегда был мне как сын, ты это знаешь. Ты, можно сказать, с пеленок рос, слыша мой голос. Я обещал твоему отцу, что буду смотреть за тобой, но и без этого обещания я тебя никогда не оставил бы. Твой отец знал это, и ты, я надеюсь, тоже знаешь. — Фрэнк по-прежнему стоял у меня за спиной. Я слушал его, не оборачиваясь, а разглядывая фотопортрет Дюка Эллингтона, одетого в белый фрак по моде тридцатых. — Так что не сердись на то, что я тебе скажу. Мне это нелегко дается. — Это была фотография очень молодого Дюка, но надпись на ней он сделал для Фрэнка во время приезда в Западный Берлин в 1969 году. Давно. И тут Фрэнк произнес: — Если у тебя есть какие-то сомнения насчет последствий, которые будут иметь для тебя показания Штиннеса, то… то лучше уйди сейчас.
До меня не сразу дошло, что мне говорит Фрэнк.
— Ты хочешь сказать — сбежать?
— Если мы позволим Штиннесу выскользнуть из наших рук, то это ничего не значит. Не Штиннес, так другой придет, потом третий. — Фрэнк сделал вид, будто не слышал моей фразы. — Может, не столь важные, как Штиннес, но и они помогут нашим аналитикам создать единую картину из разрозненных кусочков. — Фрэнк говорил спокойно, миролюбиво, словно он репетировал этот отрывок несколько раз.
Я резко обернулся и посмотрел на него. Я готов был взорваться, но увидел сразу уставшее лицо Фрэнка и подумал, что ему дорого стоило сказать мне такую вещь, поэтому, несмотря на все свое возмущение, я произнес ровным тоном:
— Ты думаешь, что я — советский агент? Ты думаешь, что Штиннес разоблачит меня и поэтому я специально мешаю его вербовке? И вот ты предлагаешь мне сбежать, да, Фрэнк?
Фрэнк взглянул на меня.
— Не знаю, Бернард, честное слово, не знаю.
Он произнес это так, словно был на пределе своих сил.
— Не надо объяснять мне, Фрэнк. Я жил все эти годы с Фионой, не подозревая, что моя жена — советский агент. Даже у самой развязки этой истории я не мог поверить в это. Иногда я просыпаюсь среди ночи и думаю, что это был кошмарный сон и теперь он кончился, и я радуюсь. Потом прихожу в себя и понимаю, что это не сон. Кошмар продолжается наяву.
— Тогда тебе надо заполучить Штиннеса. И сделать это побыстрее, — решительно произнес Фрэнк. — Надо, чтобы он сам себя уговорил перейти к нам. Жил тут один старик, в Райникендорф. Раньше он занимался плаванием, участвовал в Олимпийских играх тридцать шестого года. Но во время войны потерял ногу, отморозил. Он многих детей научил плавать. Однажды я привел к нему своего Билли, и он в момент научил его плавать. Я поинтересовался у него, как это ему удалось — ведь Билли всегда боялся воды. И старик рассказал мне, что никогда не заставляет детей лезть в воду, а дает им ходить и смотреть, как плавают другие. Некоторые дети долго не могут решиться войти в бассейн, но он всегда оставлял за ребенком право решать.
Фрэнк вернулся за свой стол.
— Ты и от Штиннеса того же хочешь? — спросил я. — Чтобы заслужить наше доверие, ему придется расколоть агентурную сеть КГБ, Фрэнк. Ты это знаешь, я это знаю, и он тоже это знает. Подумай на минуту, что это означает. Он должен будет сдать нам своих людей. Раз сеть раскололи — и пошло-поехало. Нацарапанные записочки, адресная книга, которой пользовались, лишнее оброненное слово на допросе — и, глядишь, вышли на новую сеть. Мы знаем, как это случается на практике. Это все его люди, мужчины и женщины, с которыми он работает, люди, которых он, возможно, хорошо знает. Тут надо самому с собой прийти к какому-то соглашению.
— И все-таки затягивать нельзя, Бернард.
— Если бы Лондон не влез сюда со своими деньгами, он уже мог быть бы здесь. А эти деньги — он будет чувствовать себя Иудой. Слишком рано говорить о деньгах — это самое глупое, что можно было бы сделать, имея дело с таким человеком, как Штиннес.
— Центр хотел помочь тебе, — миролюбиво сказал Фрэнк, — а помощь не всегда бывает к месту.
— Ведь не он к нам первым подошел, а мы подошли к нему и позвали к себе. А такие вещи занимают больше времени. Эти идиоты в Лондоне сравнивают Штиннеса с перебежчиками, которые приезжают в Западный Берлин, снимают телефонную трубку и говорят, что, мол, вот они, пришли. За ними просто посылают полицейский автомобиль и начинают потом изводить на них бумагу. Штиннес — не тот человек, который вынашивал идею перехода на Запад в течение нескольких лет и ждал подходящего случая. Штиннеса надо соблазнить, совратить. Он должен привыкнуть к мысли о бегстве на Запад.
— Я на все сто уверен, он знает сейчас, что ему нужно, — уверенно произнес Фрэнк.
— Даже если он решит, ему нужно будет запастись кое-какими важными документами и так далее. Для него это трудный шаг, Фрэнк. Он очень любит жену и сына, которых он никогда больше не увидит.
— Я полагаю, в разговоре с ним ты не столь сентиментален?
— Мы получим Штиннеса, Фрэнк, не беспокойся. Ты еще о чем-нибудь
