и она просто играет? Но зачем? Бессмыслица.
Лифт замирает. Створки разъезжаются почти беззвучно — третий этаж.
Сердце частит с каждым шагом, а когда дверь Элиной квартиры распахивается — срывается в галоп. Лицо Элы — сплошная тревога.
— Она здесь?
Пульс грохочет в ушах.
Эла кивает, на миг смыкает веки. Отступает и впускает меня.
Стоит переступить порог гостиной — Джоанна вскакивает и принимается вытирать ладони о бёдра. Она всегда так: когда на пределе, когда нервы или ярость.
Какая же она красивая. Даже сейчас. Даже посреди этого безумия.
— Джо, я… — начинаю, но она вскидывает руки и резко мотает головой.
— Нет. Подождите. Я не собираюсь снова выслушивать одно и то же — будто мы знакомы, будто живём вместе. Повторяйте сколько угодно. Ничего не изменится. Я вас не знаю.
Невидимый кулак стискивает желудок — безжалостно, до тошноты.
«Ночью у меня мелькнуло что-то вроде воспоминания о тебе. Совсем короткое, смутное». Вот что она сказала. А я, дурак, вцепился в эти слова — как ребёнок, которому пообещали, что Дед Мороз настоящий. Она солгала. Просто солгала, чтобы сбежать.
— Значит, прошлой ночью ты так и не вспомнила меня?
Пустой вопрос. Наивный до идиотизма.
Джоанна усмехается — коротко, без тени веселья.
— Разумеется. Невозможно вспомнить того, кого не знаешь. Что бы вы ни задумали — не выйдет. Можете заканчивать.
Её взгляд скользит мимо меня, лицо твердеет.
— У этого человека свои причины — корыстные, эгоистичные, какие угодно. Но то, что ты ему подыгрываешь, Эла… Сколько он тебе посулил за этот спектакль? Во что ты оценила предательство?
Глаза Джоанны вдруг распахиваются.
— Хотя постой. А может, и подруги никакой не было? Может, дружба — тоже часть плана? Готовая свидетельница для любого бреда. Так, Эла?
— Джо… Ты не можешь всерьёз…
Эла проходит мимо меня и опускается в синее кресло. Откидывает крышку ноутбука, стучит по клавишам.
— Понятия не имею, что с тобой происходит. Но доказать могу. У меня снимки, где вы вдвоём. Сейчас…
Фотографии. Ну конечно. Надежда вспыхивает — робкая, хрупкая. Вдруг один кадр пробьёт эту стену. Вдруг достаточно одного снимка.
— С одной только Антигуа вы прислали мне больше сотни фотографий, — Эла хмурится, листая папки.
— Снимки подделать — невелика хитрость, — роняет Джоанна.
Эла отрывается от экрана.
— Ты фотограф, Джо. Уж ты-то отличишь подлинник от монтажа.
Не впервые я поражаюсь этому её дару — оставаться невозмутимой, когда всё рушится. Притом что у лучшей подруги на глазах, похоже, рассыпается рассудок.
Последний щелчок — Эла разворачивает экран.
— Посмотри. Это похоже на подделку?
Джоанна подходит. Наклоняется. Щурится. Замирает. Три секунды. Пять. Десять…
Я не выдерживаю — в три шага оказываюсь рядом.
Не отпускной снимок, но я узнаю его мгновенно. Эла сделала фото совсем недавно, на свой день рождения, здесь, в этой гостиной. Две больничные коллеги, незнакомая мне пара — и мы все в одном кадре. Мы с Джоанной в самом центре.
Я не специалист, но подделать такую композицию, кажется, почти невозможно: одна из коллег частично загораживает Джоанну, с другой стороны — я, рука у неё на плече. Мы хохочем в объектив — легко, беззаботно.
Свет, тени, рефлексы — всё на месте. Я перевожу взгляд на Джоанну. Жду. Наконец она медленно выпрямляется. Наверняка чувствует мой взгляд — но поворачивается к Эле.
— Качественная работа.
— Что? — Эла оглядывается на меня, не понимая.
— Монтаж. Делал профессионал. Швов нет.
— Господи, Джо! — вырывается громче, чем следовало.
Она вздрагивает. Отшатывается.
— Прости. Но это невыносимо. Ты должна хотя бы допустить — хотя бы на мгновение — что мы не лжём. Нельзя отбрасывать всё подряд только потому, что оно не вписывается в твою версию реальности.
Взгляд возвращается к снимку. Две молодые женщины, коллеги Элы. Мелькает мысль: пусть Джоанна разыщет их, пусть подтвердят — фото настоящее, мы были на том празднике вместе. Но я тут же осекаюсь. Она отметёт и это. Скажет — все в сговоре.
Чёрт.
Но отпуск. Наш отпуск вдвоём. Это она забыть не могла.
— Ты правда не помнишь Антигуа? На твоей камере должны быть десятки снимков.
Губы Джоанны кривятся.
— О да. Непременно.
— Джо, — Эла откладывает ноутбук и поднимается. — Вспомни, через что мы прошли вместе. Разговоры до рассвета — настоящие, живые, после которых засыпаешь под утро. Ты знаешь обо мне то, чего не знает никто. И я о тебе. Неужели ты веришь, что всё это — ложь? Одна сплошная ложь?
Тень сомнения проступает на лице Джоанны. Она опускает глаза.
— Не знаю.
Голос надломился. Агрессия схлынула — осталось тихое, хрупкое. Когда Джоанна поднимает взгляд на Элу, я замечаю влажный блеск.
— Я хотела бы тебе верить. Но тогда придётся поверить и ему. А я не могу. Разве ты не понимаешь?
Обнять. Прижать к себе. Провести ладонью по волосам и сказать, что всё наладится. Желание накрывает волной — едва удаётся устоять.
— Если я и вправду в одночасье забыла человека, с которым живу и которого люблю… это значит, что с моей головой что-то не так.
— Джо, милая…
Эла подступает вплотную. Они смотрят друг другу в глаза. Руки Элы находят руки подруги, обхватывают, удерживают.
— Может, и вправду неладно. Что-то, что пока ещё можно исправить. Но счёт, возможно, идёт на часы. Ты понимаешь, как мне за тебя страшно? По-настоящему страшно.
Нелепо, дико — но я ревную. К Эле. Она сейчас так близко к Джоанне, как мне отчаянно хочется быть самому. Глупец. Как можно думать об этом, когда мир разваливается на куски? Главное — чтобы Джоанна согласилась. А Эла, кажется, почти дотянулась…
— Я… — Джоанна борется с собой.
Сказать, что люблю. Что буду рядом — всегда. Но чутьё удерживает: молчи. Не сейчас. Похоже, она действительно раздумывает.
— Пожалуйста, Джо, — голос Элы мягок, но за мягкостью — сталь. — Дай себя обследовать. Потом делай что хочешь. Я больше не вмешаюсь, клянусь. Только сходи к врачу.
Ещё несколько ударов сердца они молча смотрят друг на друга. Потом Джоанна поворачивается ко мне. Заглядывает в глаза.
Больно. Так смотрят на чужого. На случайного человека, который просит о чём-то нежеланном.
— А вы? Оставите меня в покое, если окажется, что с головой всё в порядке? Уже ради одного этого стоит согласиться.
Я медлю. Мгновение. И
