Мой идеальный домашний интерьер куда проще. Хотя меня никогда не привлекала функциональная нагота стиля модерн, для счастья мне вполне достаточно мебели в духе «Шейкер» или «Хепплуайт»[312]. Изобилие барахла и безделушек меня бесит.
– Как здесь мило, – проговорила я вслух.
– Теперь оставлю вас одну. Ужин в шесть, так что вы его пропустили, но у меня греется на огне рагу. Хотите тарелочку?
– Нет, спасибо. Я собираюсь лечь спать.
– Вы хоть ели?
– Я не очень голод…
– Вот гляжу я на вас – тощая, словно похлебка в приюте для бездомных. Нельзя вам ложиться в постель с пустым желудком.
И почему это сегодня всех так беспокоит мое питание?
– Принесу поднос в комнату.
– Спасибо, Руби.
– Не нужно меня благодарить. И последнее. У нас тут, в «Доме на горе», замков нет, так что уходите и приходите когда пожелаете.
Хоть я и приняла душ на месте крушения, но сейчас, разобрав скудные пожитки, наполнила ванну и долго отмокала в горячей воде. Подобно жертвам насилия, те, кому довелось иметь дело с массовой гибелью людей, после работы зачастую много и ожесточенно отмываются, мучимые неотвязной потребностью очистить душу и тело.
Выйдя из ванной, я обнаружила поднос с порцией рагу, серым хлебом и кружкой молока. В тот самый момент, когда я насадила на вилку ломтик брюквы, зазвонил мобильник. Испугавшись, что сработает голосовая почта, я одним прыжком метнулась к сумке, вывалила ее содержимое на кровать и принялась рыться в груде вещей: спрей для волос, бумажник, паспорт, ежедневник, солнечные очки, ключи, косметика. Наконец нашла телефон и нажала на кнопку ответа, горячо молясь про себя, чтобы это оказалась Кэти.
Молитва была услышана. Голос дочери вызвал в душе такую бурю чувств, что мне стоило немалых усилий сдержать дрожь в голосе.
Кэти так и не сказала прямо, где находится, но, судя по голосу, она была в добром здравии и прекрасном настроении. Я сообщила ей адрес «Дома на горе». Дочь сказала, что сейчас проводит время с другом и вернется в Шарлотт в воскресенье вечером. Что это за друг, Кэти не уточнила, а я не стала расспрашивать.
Мыло и горячая вода плюс долгожданный звонок дочери подействовали так, как было нужно. Охваченная безмерным облегчением, я внезапно ощутила зверский голод. Мгновенно прикончив рагу, которое принесла Руби, я завела дорожный будильник и рухнула в постель.
Может быть, этот «ситцевый»[313] дом окажется не таким уж плохим.
Наутро я проснулась в шесть, надела чистые штаны хаки, почистила зубы, слегка подрумянилась и подобрала волосы под кепи с логотипом «Шарлотт хорнетс»[314]. Вполне прилично. Спустилась вниз, собираясь расспросить Руби о том, как здесь решается вопрос со стиркой.
В столовой на скамье за длинным сосновым столом сидел Эндрю Райан. Я заняла место напротив, ответила Руби на бодрое восклицание: «Доброе утро!» – и подождала, пока она не налила кофе.
– Что ты здесь делаешь? – резко спросила я, едва за женщиной захлопнулась дверь кухни.
– Других слов я от тебя уже и не дождусь?
Я выразительно промолчала, ожидая ответа.
– Это место мне рекомендовала шериф Кроу.
– Другого не нашлось?
– Здесь довольно мило, – заметил Райан, взмахом руки обводя комнату. – Можно сказать, все дышит любовью.
Он поднял кружку с кофе, жестом указав на надпись над нашими головами: «Иисус есть любовь». Фраза эта была выжжена на сучковатой сосновой панели и для пущей сохранности покрыта лаком.
– Откуда ты узнал, что я буду здесь?
– Цинизм вызывает преждевременное старение.
– Чепуха. Так кто тебе сказал?
– Кроу.
– Чем тебе не угодила «Комфорт инн»?
– Там нет мест.
– Кто еще здесь поселился?
– Наверху – пара ребят из НКБТ и специальный агент ФБР. Интересно, в чем выражается его специальность?
Я пропустила реплику мимо ушей.
– Уже предвкушаю, как мы будем по-братски делить ванную комнату. Две другие – внизу, а в салоне цокольного этажа, слыхал, теснятся несколько журналистов.
– Как тебе удалось раздобыть здесь номер?
Светло-голубые, как у викинга, глаза сияли младенческой невинностью.
– Должно быть, просто повезло, появился вовремя. Или у Кроу хорошие связи.
– Даже и не мечтай, что я пущу тебя в свою ванную.
– Как цинично!
Вошла Руби. Она принесла яичницу с ветчиной, жареный картофель и тосты. Обычно мой завтрак – овсяная каша и чашка кофе, но сейчас я набросилась на еду, словно новобранец в учебном лагере.
Мы ели молча. Я попутно анализировала свои чувства. Присутствие Райана раздражало. Но почему? Может быть, причина в его потрясающей самоуверенности? В покровительственном тоне? В том, что он вторгся на мою территорию? Или в том, что почти год назад он поставил свою работу выше наших отношений и исчез из моей жизни? Или, может быть, все дело в том, что он явился именно тогда, когда мне нужна была помощь?
Потянувшись за тостом, я вдруг сообразила: Райан ни словом не обмолвился о том, что по-прежнему работает под прикрытием. Что ж, отлично. Пускай заговорит об этом сам.
– Передай джем, пожалуйста.
Он молча исполнил мою просьбу.
Райан спас меня от нешуточных неприятностей. В самом деле спас.
Я намазала тост черничным джемом, густым и тягучим, точно вулканическая лава.
Детектив не виноват в том, что я повстречалась с волками. И в крушении самолета его вины тоже нет.
Руби налила нам еще кофе.
И в конце концов, он только что потерял напарника.
Сострадание, проснувшееся во мне, оказалось сильнее раздражения.
– Спасибо, что помог мне отогнать волков.
– Это были не волки.
– Что?! – Раздражение вернулось, точно пущенный искусной рукой бумеранг.
– Это были не волки.
– А кто? Шайка бродячих кокер-спаниелей?
– В Северной Каролине нет волков.
– Помощник Кроу говорил именно о волках.
– Этот парень не отличил бы вомбата от карибу.
– Но в Северную Каролину не так давно завезли волков. – Я была уверена, что где-то об этом читала.
– Они рыжие и живут не в горах, а в заповеднике, дальше на восток.
– Вижу, ты большой специалист по фауне Северной Каролины.
– Как они держали хвосты?
– Что-о?
– Хвосты у этих зверей были задраны или опущены?
Пришлось напрячь память.
– Опущены.
– Волк всегда держит хвост прямо. Койот ходит с опущенным хвостом, но в угрожающей позе поднимает его параллельно земле.
– Хочешь сказать, это были койоты?
– Или дикие собаки.
– В Аппалачах водятся койоты?
– Они водятся по всей Северной Америке.
– И что? – Я мысленно дала себе задание проверить эту информацию.
– Да ничего, собственно. Просто подумал, что тебе захочется это узнать.
– И все равно я перепугалась до чертиков.
– Правильно перепугалась. И это еще не самое худшее, что могло с тобой произойти.
Райан был прав. Случай с койотами нагнал на меня страху, но его нельзя было назвать самым ужасным, что мне довелось пережить. Зато на звание самых ужасных вполне могли претендовать последовавшие дни. С рассвета до заката я копалась в раздробленных ошметках человеческой плоти, разделяла перемешанные останки разных жертв и воссоединяла части тел. В числе других патологоанатомов, стоматологов и прочих специалистов по посмертному опознанию я определяла возраст, пол, расовую принадлежность и рост, анализировала рентгеновские снимки, сравнивала прижизненные и посмертные данные скелетной структуры и истолковывала характер повреждений. Это была жуткая, тягостная работа, и ужасней ее дела ло то, что почти все объекты исследований были почти детьми.
Для многих это напряжение оказывалось невыносимым. Одни, стиснув зубы, держались до последнего, пока не брали свое слезы, дрожь в руках, кошмарные сны. Были такие, кому требовалась усиленная опека психологов. Некоторые просто укладывали вещи и без лишних слов уезжали домой.
