ней даже в самое скверное время. Только количество еды изменилось.
Каша. Она готовила ее в огромной стальной кастрюле – три-четыре фунта питательной жижи – и объедалась перед телевизором, орудуя той же серебряной детской ложечкой, с которой кормила своих маленьких сыновей. Одного запаха готовящейся каши хватало, чтобы Люку становилось плохо. Он приходил домой – и заставал свою мать в темноте, поедающую застывшую кашу с влажной, пустой улыбкой. Ее губы двигались, как у лошади, уминающей сахарные кубики.
Сначала мать просто стала толстой. Жировые отложения на руках, ногах и груди придавали ей вид матроны. Но она продолжала запихивать в себя эту серую массу, и вскоре плотность уступила место раздутости. Ее руки торчали из рукавов бесформенных платьев, как реи на паруснике, облепленные складками дрожащей желеобразной плоти, похожей на комки мокрой шерсти. Бедра расширились до такой степени, что, когда мать сидела, ее ноги казались сросшимися: сплошное полотно дрожащей кожи. Когда она вставала и прихрамывая шла куда-нибудь, ее бедра терлись друг о друга с отчетливым пружинисто-влажным звуком. Черты ее лица до того обрюзгли, что сделались почти нечитаемыми. Глаза злобно взирали на мир из одутловатой тестообразной массы – этакие ягодки на сыром пироге.
– Мы всего лишь плоть, – говорила она отцу Люка, когда тот осмеливался заикнуться, что ей, возможно, стоит сократить количество углеводов в рационе, – и все мы пойдем путем всякой плоти.
Вместе с габаритами росла и ее жестокость, особенно по отношению к мужу. Это было для нее сущим развлечением. Она принижала его на виду у сыновей – и мучила еще более ожесточенно за закрытыми дверями.
Как-то ночью, мучаясь от бессонницы, Люк прокрался вниз за стаканом молока. Бредя назад в свою комнату мимо приоткрытой двери спальни родителей, он услышал шелест простыней, движения тел. Прерывистый выдох – будто стон человека, пронзенного пикой и старающегося совладать с болью от раны как можно тише.
– Ты плохой мальчик, – произнес голос его матери.
Ты плохой мальчик.
Это не было ни игрой, ни издевкой. Звучало так, будто отец Люка и впрямь был лишь слабоумным недорослем, найденным на ступеньках, измазанным собственными экскрементами. А отец стонал так тихо, словно его ударили ножом в живот, и знай себе шептал:
– Да-да, я плохой, я чертовски плохой.
Мать погубила отца Люка – уничтожала его, пока он не стал ей противен. Ее полнота охладила бы пыл другого мужчины, но в папе, напротив, взрастила угодливость до небес. Он так и крутился вокруг ее юбок, как побитая собака, выпрашивая крохи привязанности – тем лишь усиливая отвращение матери.
Целый день ей нечего было делать, кроме как сидеть в темноте, придумывая способы доминировать в доме. Она уже раздавила папу. Клэйтон либо сидел у себя в лаборатории, либо, в чуть более поздние годы, вовсю занимался изысканиями в лабораториях завлекших его спонсоров. Ближайшим проектом для Бет был Люк – и к тому времени он сполна испил водицы из непомерного колодца злобы, сокрытого в душе его матери.
Однажды Люк вернулся с уроков в пятом классе и застал ее в ванной, где обычно мылись он и Клэй, хотя у нее была своя. Мать не подала предупреждающего сигнала, когда Люк поднялся по лестнице, и молча уставилась на него, стоило ему отворить дверь. Ее тело было призрачно-бледным. Пузыри вылезали за края ванны, серые и грязные, потемневшие от смыва с ее тела. Живот и огромные желтоватые груди лоснились от жира.
Отведя взгляд, Люк захлопнул дверь.
– Ты что, никогда не стучишь? – прогремел ее голос из-за двери.
Несмотря на это, Люк продолжал приносить ей стакан «Овалтина» после школы, садясь у ее ног, как комнатная собачка. Она прихлебывала напиток и пялилась в телевизор. Смотрела мыльные оперы и рекламные ролики – впрочем, Люк полагал, что она будет так же рада видеть и настроечную таблицу. Иногда мать обращалась к нему ласково. «Лукас, мой ангел. Как бы я жила без тебя?» Но она могла стать садисткой без предупреждения. Грустно посмотрев на него однажды, она сказала сухим монотонным голосом:
– Я возлагала на тебя такие большие надежды. Такие большие-пребольшие надежды…
И он понял: мать говорила эти приятные вещи только для того, чтобы нападки жалили еще сильнее.
Вскоре после неловкого случая в ванной он, вернувшись из школы, обнаружил свою коробку с коллекцией комиксов на лужайке перед домом. На коробке было написано: «БЕСПЛАТНО».
– Ты слишком взрослый для комиксов, – сказала ему мать, восседавшая в кресле с ложкой каши у подбородка. – Детские вещи рано или поздно покидают дом.
– Но…
Ее голова грозно повернулась. Глаза выпучились из ям маслянистой плоти.
– Никаких «но»! Пусть эти твои детские картинки приберут какие-нибудь мальчики по соседству.
«Детские»? Ладно бы речь шла о Каспере, о Томе и Джерри – но что такого детского в Росомахе или Сорвиголове?
– Но… они мои. И они не детские.
– В этом-то и проблема. Сколько раз ты пролистываешь эти журнальчики? У всех страниц края обмусолены. Держу пари, это все из-за того, что эти супергероини выряжены так, будто собираются сниматься в порно, а не мир спасать. – Мать зашлась противным гогочущим смехом. Она противоречила своим собственным словам, но в этом была мощь ее риторики – с какой стороны ни подступись, везде найдется что-то плохое или непотребное. Слишком детское – и чересчур взрослое в довесок.
– Мам, – ухватился Люк за последнюю соломинку. – Это коллекционные журналы. Я их собираю. Они… мои, в конце концов!
– Все, что они собирают, это пыль. Их больше нет, Лукас. Вопрос решен.
Он отвернулся от нее. Слезы жгли щеки. Эти комиксы были не просто чернилами на бумаге – они давали ему свободу от растущей враждебности его домашней жизни. Он мог погрузиться в эти яркие мирки и проводить время с персонажами куда более интересными, чем жизнь вокруг, – бесстрашными и поступавшими правильно по отношению к другим. Он даже придумал себе супергеройское альтер эго, в грезах присоединяясь к своим любимым командам, носящим маски борцов с преступностью. Он был Человек-Щит. Как представлял себе Люк, его супергероя в детстве поразил обломок метеорита, наделив уникальной чертой – его плоть стала непробиваемой. Ничто не могло причинить ему вреда: ни пули, ни клинки, ни даже самонаводящаяся ракета. Роль Человека-Щита заключалась в том, чтобы стоять перед детьми и матерями-одиночками, пока его приятели-супергерои сражались со своими заклятыми врагами; любые случайные лазерные лучи или «тыквенные бомбы» поражали бы его тело, безопасно поглощавшее взрыв. Он был не из супергероев «высшей лиги», но ему разрешалось тусоваться в Зале Справедливости и Особняке Икс, болтая с Акваменом и Чудо-Девушкой. Больше
