люминесцентных существ, выстроившийся фронтом в добрую сотню футов шириной, одарял монолитную тьму
объемом – как луч слабого фонарика в жерле огромной пещеры.
Одни существа были маленькими, как песчинки; другие – размером с мошек; совсем немногие – покрупнее, как летние светлячки. Они горели теплым янтарным цветом. Их тела вспыхивали и гасли, как угольки в огне.
– Фитопланктон, – пояснила Эл. – Они сами себе – биологические лампочки. Чем глубже опустимся, тем больше подобного увидим. Но на определенной глубине даже и этот источник света пропадет.
Планктон кружился, как снежинки. Прямо как в ту ночь, когда Люк встретил Эбби.
…Люк снова оказался в Айова-Сити со своей бывшей женой – впрочем, тогда они еще даже не были женаты. Двадцатидвухлетнюю Эбигейл Джеффрис из Чикаго, штат Иллинойс, Люк повстречал на межфакультетской вечеринке для старшекурсников в Университете Айовы. И в тот же вечер безумно влюбился в нее. Ему нравилось в ней все, он заранее обожал даже то, что тогда еще оставалось ему неизвестным.
Со временем он полюбил ее сколотый клык – «щербинку», как она это называла. Она не хотела исправлять зуб у стоматолога, полагая, что лицо без изъянов лишено душевности. Он полюбил ее привычку пищать после чихания. Он полюбил то, как ее кожа сияет после секса. Он любил в ней все без разбора.
В ту первую ночь они покинули вечеринку и отправились в бар. Когда всех посетителей выгнали в час закрытия, они, счастливые, побрели по Ист-Джефферсон, держась за руки. С неба валил снег, большие пышные хлопья роились в небе, совсем как планктон сейчас…
Светящиеся хлопья разлетелись, когда мимо «Челленджера» проплыл длинный силуэт. Люк успел разглядеть ноздреватый монолит сине-серой плоти. Целую секунду, заставившую сердце замереть, он смотрел на глаз размером с обеденную тарелку – кольцо призрачной белизны, обрамлявшее черный зрачок.
«Челленджер» качнуло; вытеснение тушей воды ощущалось примерно так же, как если бы мимо машины по шоссе пролетела многотоннажная фура.
– Кашалот, – сказала Эл. – Единственное существо такого размера, способное выжить здесь, внизу. На такой глубине я их еще не видела.
Эл заглушила моторы. Спуск продолжился.
У Люка начала болеть спина.
– Можно встать?
– Да, пожалуйста.
Люку удалось немного размяться, сняв давление с бедер.
Он наблюдал за работой Эл. Она управляла «Челленджером» с легкой уверенностью – как опытный ветеринар, проводящий плановую операцию. Все движения были отработаны до автоматизма.
– Ты, кажется, не слишком обеспокоена всем этим, – сказал Люк.
– Если ты говоришь о погружении, то да, – сказала она. – Я спустила вниз и твоего брата, и всех остальных. Потом доставляла им припасы, еду и научное оборудование – до того, как наладились поставки на беспилотниках. Черт, во время моего последнего спуска я привезла плакат с Альбертом Эйнштейном. Я всего лишь курьер, если подумать. Дело в том – и мне жаль, если это тебя встревожит, – что на определенной глубине никакой мой опыт не будет иметь значения. Там, куда мы следуем, давление на квадратный фут эквивалентно весу двадцати семи груженых самолетов-транспортников «Джамбо Джет». Если в корпусе «Челленджера» появится дырка размером с булавочное отверстие, вода войдет в нее с силой, достаточной, чтобы прорезать три фута твердой стали. Она порвет нас в клочья, подлодка сомнется, и все это – за жалкую долю секунды. Представь, что тебя раздавливают листы сверхтолстого стекла, движущиеся со скоростью звука. – Эл хлопнула в ладоши. – Оп – и сразу в паштет.
– Вдохновляющий образ, ничего не скажешь.
Эл выдохнула, плавно сдвигая рычаг.
– Послушай, Люк, быть раздавленным в мгновение ока… Знаешь, есть способы умереть и похуже, чем здесь, внизу. Мы потеряли пока только двух человек. Ну, плюс целый выводок дронов и… – Она прикусила губу. – Ты когда-нибудь слышал термин «коротышка», док?
– В смысле – низкорослый человек?
– Нет, есть другое значение. «Коротышками» мы, военные, становимся в конце долгой командировки, прямо перед тем, как уйти в отпуск. В зоне боевых действий это самое суеверное время. Когда судьба собирается нанести тебе удар исподтишка. И ты, понятное дело, нервничаешь. Так вот, если мерить такими мерками, то я настолько «коротышка», что могу спрыгнуть с парашютом с десятицентовой монеты. Так что просто вообрази, что я чувствую. Чем больше погружений я совершаю… чем чаще хожу в глубину, в эту чертову впадину… тем больше уверена, что она собирается насолить мне. – Эл перевела дыхание. – Но все это, как говорится, вера в сверхъестественное. Прости, док, я несу чушь. С нами все будет в порядке. В полнейшем, мать его так.
– Я тебе верю, – просто сказал Люк.
– Попробуй вздремнуть, если сможешь. Сейчас как раз самый удачный момент для сна. Как спустимся ниже – давление может нарушить твои фазы быстрого сна.
Море накатывало на корпус «Челленджера» с приглушенным чмоканьем. Люк ощущал себя так, словно находится в лифте, стремительно падающем на дно мира; закрыв глаза, он представил себе красные отметки, проносящиеся мимо: 10, 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1, П, ПП… Так, если «П» – это подвал, ниже которого обычно не опускаются, то «ПП» – это у нас что, «Полный Пипец»?..
– Его лучшие Фишли, – произнес Люк тихонько.
– Хм-м-м? – вопросительно протянула Эл.
– «Его лучшие Фишли». Первая строчка из трех, написанных на стене «Челленджера». Ты поняла, что имелось в виду? Кто такие «Фишли»?
– Ты прочел это так? – с любопытством уточнила Эл.
– А что, по-твоему, там что-то другое написано?
– Ага. «Какие-то» – не знаю, как правильнее, «небольшие», допустим в порядке бреда, – «пришли». Может, реально «его лучшие», только с двумя «о» на конце первого слова. А то, что последнее слово в строке – «пришли», а не «Фишли»… за это я могу поручиться.
– Но кто мог прийти на станцию в восьми километрах под водой?
Эл пожала плечами.
– Нонсенс, док. Выбрось из головы. Не думаю, что Уэстлейк вообще осознавал, что он там калякает.
4
Люк закрыл глаза. Он был голоден, но закидывать что-то в рот и пережевывать ужасно не хотелось. Море будто проникло сквозь стены подводной лодки, неприятно давя на желудок. Его мысли возвращались к матери. Он был взволнован, и в такие моменты его разум неустанно открывал огороженные уголки памяти, гоняясь за горсткой воспоминаний поистине кошмарных, как терьер – за крысой в норе.
Когда мать Люка перестала работать на ранчо «Второй шанс» и крепко села на пенсию по инвалидности, она начала есть. Это стало ее навязчивой идеей. Она всегда была крепкой, но не любила объедаться – ей нравилось сохранять какую-никакую фигуру. Видимого удовольствия от еды мать никогда не получала, и эта черта осталась с
