по хребту. — Плевал я на твоё «вместе». Четыре очка. Хватит на двоих. Нас четверо — значит, делимся. Две команды.
Рука оторвалась от стола. Указательный палец упёрся Франку в переносицу.
— Тут жизнь и смерть. Именно так мы теперь и сыграем. Считаешь себя умным? Проверим.
Взгляд скользнул к Мануэле и задержался — холодный, оценивающий.
— С кем играешь, маленькая Ману?
— С тобой — ни за что.
Он кивнул, словно иного и не ждал, и повернулся к Франку.
— А ты? С ней? Или с Купфером?
— Я не стану играть против кого-то из нас, — ответил Франк ровным голосом. — По-прежнему считаю, что вместе…
— Я с Торстеном, — перебил Йенс.
Франк обернулся. Йенс дёрнул плечом.
— Чего смотришь? Сообща эту игру не выиграть. Выжить с семьёй могут двое, не четверо. Я с ним. Он хотя бы это понимает.
— Начнём друг против друга — и тот, кто нас сюда запер, получит ровно то, чего добивался.
Франк знал: спор проигран. Но замолчать не мог.
— И что? — Торстен выпрямился. — Плевать. С моей дочерью ничего не случится. Со мной тоже. Остальное меня не касается.
Йенс поднялся следом и покосился на Торстена — снизу вверх, заискивающе.
— А ты знаешь, чем занимался Торстен, пока тебя оглушали внизу? — Мануэла скрестила руки на груди. — Бродил по коридорам один. С гаечным ключом.
— И что ты хочешь этим сказать? — Голос Торстена стал бархатным, вкрадчивым. Опаснее любого крика.
— Подожди… — У Йенса дрогнули губы. — Это правда?
— Правда. Хотел вам помочь — теперь это преступление? — Торстен развернулся к нему всем корпусом. — Не видишь, что они делают? Натравливают тебя на меня. Ну, пожалуйста. Веришь, что я часть этого, — скатертью дорога. В команде нужно доверие. Впрочем, один я тоже не пропаду. Посмотрим, кому потом достанутся лишние очки.
— Нет, я… — Кадык Йенса дёрнулся вверх-вниз. — Я с тобой. Не верю, что это ты. Правда.
Торстен кивнул коротко. — Идём, напарник. И…
— СЛУШАЙТЕ МЕНЯ, ИГРОКИ!
Голос хлестнул со всех сторон разом — жестяной, рубленый, лишённый всего человеческого. Четверо замерли.
— ИГРОКИ, У МЕНЯ ДЛЯ ВАС НОВОСТИ.
Слова лепились друг к другу, механические, без тени интонации. Франк узнал эту манеру: программа-синтезатор, озвучивающая набранный текст.
— Компьютерный голос, — сказал он.
— Компьютер говорит с нами? — Губы Мануэлы едва шевельнулись.
— Не компьютер. Программа читает текст, который кто-то набрал. Это…
— ДВОЕ ИЗ ВАС ИГРАЮТ НЕЧЕСТНО. ТОГДА И СЕЙЧАС.
Тогда…
Фрэнки стоит не шевелясь. Взгляд прикован к фронтону старого ангара: шест на вершине, а на нём трепещет белый лоскут. Череп. Скрещённые кости.
Их флаг.
— Чёрт возьми… — Фоззи роняет велосипед и проводит ладонью по стриженому ёжику. Раз, другой. Верный знак: нервничает. — Он и правда полез.
— Полез, — говорит Фрэнки. Голос бесцветный, тусклый. — И не вернулся.
Секунды тянутся. Пять. Десять.
— Если с ним что-то случилось… — Все оборачиваются к Ману. Она не отрывает глаз от флага. — Мы виноваты.
— Брось. Флаг наверху — значит, всё вышло. — Фоззи и сам слышит, как неубедительно это звучит.
— Может, съездим? — предлагает Купфер. — Вдруг он в штабе и ждёт.
Лицо Фоззи вспыхивает.
— Точно! Купфер, бывает — соображаешь. — Оборачивается рывком к Фрэнки. — Он прав. Фестус прошёл испытание, сидит в штабе и думает, что мы его примем. Ну, ты знаешь, какой он. Два-пять.
— Что значит «думает, что мы примем»?
— Фрэнки, ну серьёзно. — Торстен фыркает. — Ты же не собираешься тащить этого придурка к нам?
Фрэнки молчит. За него отвечает Ману:
— Конечно, примем. Он прошёл то, что ты ему устроил.
— Сперва проверим. Поехали. — Фрэнки подбирает велосипед и вскакивает в седло. Оборачиваться не нужно: слышно, что остальные следом.
Велосипеды — в кусты, как всегда. В нескольких метрах — оконная рама без стекла, доски сорваны. Их вход.
Фоззи лезет первым, Фрэнки за ним. Снаружи — метровый выступ, потом пригнуться и нырнуть под раму.
— Чёрт! — Фоззи застывает. Фрэнки замирает на полудвижении. — Чёрт, чёрт, чёрт…
Приседает на корточки — ничего не видно: Фоззи стоит на внутреннем подоконнике, загораживая проём.
— Что там?! — Голос Купфера снаружи срывается.
— Не знаю! — Фрэнки уже на взводе. Что-то внутри кричит одно-единственное слово: беда.
— Фоззи!
Тот сдвигается. Фрэнки протискивается через раму, ставит ногу на подоконник.
И видит.
Ангар изнутри стал другим. Совершенно другим. Светлее — потому что от крыши уцелела едва половина.
Пол засыпан кирпичом, рейками, обломками балок — там, где он ещё есть. Там, где нет, — рваные провалы: гнилые доски обрываются в темноту из крошащегося раствора.
Дыры были и раньше. Но сейчас здесь как после бомбёжки.
Фрэнки знает: ниже — несколько подвальных этажей, и тогда уже полуразрушенных. Теперь, после обвала, там должен быть хаос.
— О нет… — Купфер за спиной, заглядывает через плечо.
— Крыша снесла всё, — говорит Фоззи. Разворачивается. — Пол провалился. Не полезу. Не самоубийца.
Отодвигает Фрэнки и протискивается наружу. Йенс и Фрэнки — за ним.
Они стоят полукругом перед бывшим входом в свой штаб. Ковыряют носками кроссовок песок. Почёсываются, хотя ничего не чешется. Суют руки в карманы и тут же вытаскивают обратно.
Фрэнки уверен: у всех одна мысль. И никто — как он сам — не решается произнести её вслух.
— Странно, что флаг уцелел. — Купфер задирает голову, но отсюда флага не видно. — И что обвала никто не слышал.
— Далеко, — бросает Фоззи.
Тишина.
Фрэнки не выдерживает первым.
— Что, если крыша рухнула, когда он был наверху? И сейчас он лежит под завалом.
Сердце бьёт в рёбра так, что голос почти пропадает.
— Надо звать помощь, — мгновенно откликается Ману.
— Пожарных, — кивает Фрэнки, глядя на Купфера и Фоззи.
Купфер молчит. Не поднимает головы. Чертит носком по песку.
— А если он мёртв? — Голос Фоззи — тихий, надломленный. Чужой. Ничего от прежнего Фоззи.
Пульс разгоняется. Ноги дрожат.
— Мы должны… — Приходится сглотнуть, прежде чем слова выстраиваются в ряд. — Мы должны позвать помощь.
— Мой старик меня убьёт. — Только сказав это, Купфер поднимает голову. Щёки блестят от
