слёз. — Если Фестус там и мы виноваты — он меня прикончит.
— Но никто же не знает, что мы…
— Не знает? — Торстен хмурится. — А что ты скажешь спасателям? Они будут спрашивать. Раз за разом. Пока не вытянут всё.
— Тогда мне конец. — Голос Купфера даёт трещину. — Расскажете кому-нибудь — он убьёт меня.
— Но если Фестус там?.. — Ману поворачивается к Фрэнки. — Мы не можем его бросить.
— Мы не знаем, что он там.
Глаза Ману распахиваются.
— Что ты хочешь сказать?
— То, что сказал. Мы не знаем.
— Позовём помощь, а его нет — всё равно вскроется. И штаб, и испытание. — Слёзы текут по щекам Купфера. Он шмыгает громко и некрасиво. — Мой старик убьёт меня. Не шучу.
Фрэнки ищет глаза Торстена. Тот пожимает плечами и отворачивается. Ману выдерживает его взгляд, но молчит.
Когда Фрэнки снова смотрит на Купфера, в его глазах — страх, для которого нет слов.
— Мы могли бы залезть сами, — говорит Ману наконец. — Поискать.
Купфер мотает головой.
— Видела, что внутри? Ступишь ногой — всё рухнет.
Фрэнки прокручивает варианты. Каждый — тупик.
Позвать помощь. Найдут тело — виноваты. Официально. Школа, полиция, суд. Крест на всём.
Не найдут — значит, Фестус сбежал. Из-за них. Отец Фестуса не простит. Его собственный — тоже. Отец Купфера — и подавно.
Конец. Всем четверым. Так или иначе.
Но если Фестус мёртв — ему уже не помочь. А живых четверо. И у каждого — будущее, которое можно потерять.
А если жив — может, завтра объявится как ни в чём не бывало. Но проблемы останутся.
Как ни крути — выхода нет.
— Фоззи, скажи хоть что-нибудь.
— Не знаю… Если он оттуда рухнул — он вообще может быть жив?
Фрэнки кивает. Благодарен: не один думает об этом.
— Я о том же.
И тогда Торстен произносит то, чего Фрэнки боялся больше всего:
— Ты вожак. Тебе решать.
Вожак. Решение — на нём одном. За или против. Позвать помощь — или уйти. Крошечный шанс, что Фестус жив где-то под тоннами камня, двумя этажами ниже, тремя — против четырёх жизней, которые ещё можно прожить. Может быть — ради ничего.
Он обводит взглядом каждого. Медленно. Одного за другим.
Глубокий вдох.
— Ладно. Никому ни слова. Уходим.
https://nnmclub.to
ГЛАВА 17
21:24
— Как это — двое из нас играют нечестно? Что это вообще значит?
Йенс растерянно переводил взгляд с одного на другого, словно единственный за столом, до кого не дошёл смысл сказанного.
— Яснее некуда. — Торстен даже не повысил голос. Ему и не требовалось. — Я с самого начала чувствовал, что не все здесь играют в открытую. Вопрос в другом: кто эти двое, о которых упомянул наш помешанный на роботах приятель? Или, если угодно, — кто, кроме меня, тут ещё честен?
Экран телефона Франка погас. Он уставился на мёртвый дисплей — и краем глаза уловил движение. Поднял голову. Торстен уже перегибался через стол. Сцапал стетоскоп, выпрямился.
— Забираю. Двоим из вас он без надобности.
Взгляд — сначала на Франка, потом на Мануэлу.
— Положи на место! — вскинулась она.
Торстен ухмыльнулся.
— А то что, маленькая Ману?
— Торстен. — Франк постарался, чтобы голос прозвучал ровно. — Давай поговорим. Мы ничего не выиграем, если начнём уничтожать друг друга.
— О нет, Фрэнки-бой. Я как раз выиграю. Два очка.
Кивок в сторону Йенса.
— Если ты не из тех, кто мухлюет, пошли.
Развернулся и вышел. Йенс двинулся следом — с видом человека, которого ведут совсем не туда.
Шаги растворились в коридоре. Франк обессиленно откинулся на спинку стула. Телефон полетел на стол — бесполезный кусок пластика. Где-то на самом краю сознания он отметил, что Мануэла опустилась на соседний стул.
Покосился на неё. Тени рассекали лицо, подсвеченное экраном телефона — последнего огонька в комнате.
Они молчали.
Стены словно сдвинулись. Комната стала теснее, мрачнее, холоднее. Франк натянул одеяло плотнее и только тогда заметил, что дрожит — мелко, безудержно. Дрожь прокатывалась по телу волнами, пробирала до костей.
Всё вокруг подёрнулось грязной серой пеленой. Чужой мир. Мир, которому он не принадлежал. Даже Мануэла, скрючившаяся в полуметре от него, казалась призраком.
Да и была ли она ему когда-нибудь близка? По-настоящему? Что он о ней знал? Он помнил девчонку Ману — прежнюю, до того дня. А после? Что с ней сделали эти годы? Насколько сильно всё это тяготило её до сих пор? Снились ли ей кошмары — такие же, как ему? Просыпалась ли в ледяном поту с той же картиной перед глазами?
Бедный мальчик. Штаны, подтянутые выше пупка. Неизменная добродушная улыбка на широком лице. Мальчик, не обидевший за свою короткую жизнь ни одного живого существа.
Знакомо ли ей это — когда хочется не плакать, а выть от стыда, от невыносимого, ничем не заглушаемого чувства вины?
Что он знал о Мануэле после Фестуса? Ровным счётом ничего.
— Как думаешь, это о Торстене и Йенсе? Их имели в виду? — Мануэла первой нарушила тишину.
Франк дёрнул плечом.
— Понятия не имею. Думаю, он нас стравливает. Подбрасывает якобы информацию, чтобы мы начали пожирать друг друга. Перед нами психопат, которому нравится наблюдать, как люди ломают себе подобных. Та же игра, что с очками. Утром отсюда выйдут только двое.
— Похоже, его затея работает.
— Работает. Но Торстен остынет и вернётся.
— А если нет?
Пауза.
— Тогда у нас проблемы.
Мануэла рассеянно провела пальцем по экрану. Помедлила. Подняла телефон и погасила подсветку.
Тьма навалилась разом — плотная, осязаемая, слепая.
— Надо беречь заряд. Иначе останемся совсем без света.
Франку казалось, будто ему натянули на голову чёрный мешок. Ни луча, ни отблеска, ни малейшего проблеска. Когда рядом раздался шорох, он вздрогнул всем телом.
— Открою дверь. — Голос Мануэлы прозвучал совсем рядом, у самого плеча. — Может, из коридора что-нибудь проникнет.
Щелчок ручки. Тихий скрип петель. В комнату просочился зеленоватый призрачный свет — слишком тусклый, чтобы различить черты лица, но достаточный, чтобы угадать силуэт.
Мануэла села обратно.
— Он не вернётся. Торстен с первой минуты ополчился на всех.
— Не может же он всерьёз верить, что двое из нас заодно с этим психопатом.
Тишина сомкнулась над ними вновь. А потом
