же, сколько та, что указана в договоре. Говорю тебе, Алекс, этот мерзавец ведёт какую-то хитрую игру, и спланирована она очень давно.
— Я пока не могу во всём этом разобраться, — признал я. — Но как насчёт возможности того, что кто-то всё-таки манипулировал базой данных регистрационного учёта? Это, конечно, ещё не объяснит историю с двумя квартирами, но по крайней мере…
— Ладно, Алекс, — перебил Менкхофф, — значит, ты всё ещё пытаешься найти способ обелить этого подонка. Мне, правда, невдомёк — зачем, но пожалуйста. Предлагаю следующее: мы сейчас же едем в клинику. Если дочь Лихнера родилась там, у них должны быть документы. После этого осмотрим его второе жилище в Кольшайде. Согласен?
— Только нужно поторопиться. Я не думаю, что Бирманн сможет удерживать его долго без веских доказательств.
Менкхофф кивнул и опустил ключ, который всё это время сжимал в руке, в карман брюк.
— У тебя всё? Ты закончил?
— Да. Буду рад убраться отсюда.
Он указал на картонную коробку.
— Я просмотрю остальное в этом ящике, и уходим.
Я всё ещё держал в руках договор аренды и попытался изучить его внимательнее. Но далеко продвинуться не успел — спустя считаные секунды Менкхофф издал какой-то неопределённый звук.
Он нашёл фотоальбом. На каждой из двух раскрытых страниц было наклеено по два снимка.
Те, что на левой странице, без всякого сомнения были сделаны в тюрьме — это легко угадывалось по фону. И оба, по всей видимости, в одной и той же камере.
На верхнем снимке был изображён Йоахим Лихнер. Он был в джинсах и белой футболке, смотрел в объектив серьёзно, но оба больших пальца вытянутых вперёд рук были подняты вверх. Под фотографией значилась рукописная подпись:
Й. Лихнер, 04.03.2006 — Осталось недолго.
Мужчина на втором снимке сиял широченной улыбкой. На вид он был на несколько лет моложе психиатра, но весил как минимум килограммов на пятнадцать больше. Тёмные волосы, тоже джинсы, и к ним — чёрная рубашка, распахнутая настежь, открывавшая безволосую грудь. Подпись под фотографией гласила:
М. Диш, 04.03.2006 — Готово! На свободе!
Лишь после этого я перевёл взгляд на правую страницу альбома — и мгновенно понял, почему Менкхофф до сих пор сидел неподвижно и безмолвно, уставившись в одну точку.
На обоих снимках этой страницы Лихнер был запечатлён с одной и той же женщиной. Под фотографиями тоже имелись подписи, но я едва их заметил, потому что две вещи были совершенно очевидны и без всяких пояснений.
Снимки были сделаны не так давно.
А женщина, смотревшая в камеру с таким печальным выражением, женщина, которую Йоахим Лихнер обнимал за плечи на обоих фотографиях, — эта женщина была Николь Клемент.
ГЛАВА 20.
15 февраля 1994 года.
— Чёрт возьми! — вырвалось у Менкхоффа. — Как это произошло?
Николь Клемент не ответила. Лишь покачала головой, и одинокая слезинка, скатившись, превратилась в неровные влажные дорожки, расчертившие её щёки.
Я подошёл к ней и встал рядом с Менкхоффом. Как я и опасался, на другой стороне её шеи виднелось точно такое же тёмное пятно. Она поспешно натянула ворот водолазки обратно и опустила голову.
Мы оба пялимся на неё, как на животное в зоопарке. Осознав это, я вернулся на своё место.
— Это… он? — осторожно спросил Менкхофф.
Она резко вскинула голову, и её лицо исказилось.
— Нет! — Это прозвучало слишком быстро, слишком яростно. — Я ушиблась.
Менкхофф шумно выдохнул, покачал головой, затем придвинул стул, стоявший перед моим столом, и сел рядом с ней.
— Фрау Клемент, я вижу такое не впервые и прекрасно знаю, что это. Проблема лишь в том, что мы ничего — абсолютно ничего — не можем сделать, пока вы утверждаете, что просто ушиблись.
Она молчала.
— Вы действительно хотите, чтобы ему всё сошло с рук?
Её голова снова поникла.
— Я правда просто ушиблась, — произнесла она теперь так тихо, что мне с трудом удавалось разобрать слова.
Менкхофф обернулся ко мне. На его лице я прочёл едва сдерживаемую ярость и усилие, которое стоило ему не выдать эту ярость перед ней.
— Фрау Клемент, такое случилось впервые? Или подобное происходило и раньше? — Я нарочно выражался обтекаемо, избегая слов вроде душил или бил.
Она осторожно подняла голову и посмотрела на меня, развернувшись всем корпусом.
— Да, это… Я уже ушибалась раньше. Несколько раз.
— И когда…
— Мне нужно идти, — оборвала она меня и поднялась. — Я лишь хотела сказать вам, что вспомнила тот пятничный вечер. Всё было так, как Йо… как доктор Лихнер вам рассказал. Можно мне мою куртку?
Менкхофф тоже встал.
— Фрау Клемент, если вы…
Но она уже шла к вешалке, и сама сняла свою куртку. Не надела её — просто перекинула через руку, сказала: «До свидания», не оборачиваясь, и вышла из кабинета.
Какое-то время мы оба молча смотрели на закрывшуюся дверь. Я вздрогнул, когда Менкхофф с грохотом обрушил кулак на письменный стол.
— Эту скотину я засажу за решётку, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни. — Его лицо перекосило от бешенства. — Любой ценой.
Примерно через полчаса после ухода фрау Клемент зазвонил мобильный Менкхоффа. Он снял трубку, выслушал, несколько раз сказал «да», «хорошо», «договорились» — и повесил трубку. Мой вопросительный взгляд он проигнорировал.
— Мне надо отлучиться. Возможно, надолго.
— Мы же собирались пойти пообедать?
— Не получится, идите один. Не знаю, когда вернусь. Дело в том, что… — Он уже почти дошёл до двери, но со вздохом вернулся. — Ладно. Только что звонила Николь Клемент.
Почему меня это нисколько не удивило?
— Голос у неё был совершенно отчаянный. Хочет поговорить ещё раз, но только со мной наедине. Возможно, она передумала и всё-таки признает, что этот ублюдок её избивал. Надеюсь на это. А может, она знает ещё что-то и раньше не решилась сказать. Она попросила не говорить об этом даже вам — не знаю почему, — но так или иначе, я сейчас еду к ней.
Он на мгновение остановился в дверях.
— Просмотрите ещё раз все протоколы и свидетельские показания по Штайнебрюку. Обращайте внимание на каждую мелочь. А если ничего не найдёте… начните сначала.
С этими словами старший криминальный комиссар Менкхофф покинул кабинет.
ГЛАВА 21.
23 июля 2009 года.
Мне потребовалось немало времени,
