на порог. Рядом скрипнуло. Мальчишка закричал и побежал обратно к тетке, забрался под кровать и не вылезал до утра. Племянник не заболел, не умер, прости господи, отсюда порешили, что колдун дар принял и простил негодника.
– Я бы с ума сошла от страха, – призналась Алена.
– Любой бы сошел, – согласилась теть Вера. – История эта разошлась-разбежалась по Заболотью. Колдуна стали еще больше опасаться, боялись его обидеть даже случайно. Мужики глаза опускали при встрече с ним. Самые смелые пытались помощи просить. Наговоров и проклятий не требовали – страшно, да и не такие в Заболотье люди, чтоб кого-то проклинать. У того корова перестала молоко давать, у этого кошелек пропал. Просили у колдуна – помоги. Он мычал неразборчивое и дверь перед носами просителей закрывал. Молодые мамы бежали с орущими младенцами заговорить грыжу, избавить от колик и зубной боли. Говорили потом, что колдун смотрел на детей, улыбался криво, и дети переставали плакать, но дома вновь начинали орать. Заболотские не поняли, согласен ли новенький для них колдовать или нет. Ходить за колдовской помощью понемногу перестали. Прожил он в Заболотье с полгода где-то, может меньше, нигде не работал, но ни в чем не нуждался. Хотя у коров так и не выросли надои, а младенцы по ночам продолжали плакать от зубной боли, местные продолжали нести колдуну продукты. Однажды в Заболотье приехала машина, серые «Жигули», как сейчас помню. В них сидела симпатичная девушка, она тормозила возле всякого встречного, опускала стекло, показывала фотографию, спрашивала: «Вы не встречали этого человека?» На фотографии мужчина, лет сорока, похожий на нашего колдуна, если бы тот был помоложе, но заболотские качали головами, боясь, что неправильно направят девушку. Не испугалась Галина, на фотографию посмотрела и сказала: «Если ты к нему за приворотом, вот мой тебе совет – поезжай обратно, наш колдун такими вещами не занимается. Ты с этим лучше в Черную Грязь давай». Девушка не поняла: «Какой приворот?» Ей Галина и говорит: «Так вот же! У тебя колдун на фото. Ты ж его ищешь. А известно, зачем таким молодым и красивым колдуны нужны». Девушка спросила, при чем тут колдун. Галина ответила, что это он у нее на фото. «Это мой отец!» – закричала девушка. Галина от нее отстранилась. «Так вы дочка колдуна?» – спросила. Девушка ответила, что никакой он не колдун. «Ну как же? – растерялась наша Галина. – Он ходит странно, бормочет непонятное. Ясно же, что заговоры. Или с духами общается. А потом радио-то у меня взяло и выключилось, когда он в магазин-то зашел». «Дремучий лес, – пробормотала девушка. И уже громко, четко сказала Галине: – Думаю, сломалось ваше радио. Вот и все. А отец – инвалид. У него плохой слух, поэтому и говорит непонятно. А ногу он в детстве сломал, а она срослась неправильно, вот и хромает. Мы в Белозерск к родственникам приехали, папа в магазин пошел и пропал. Все это время искали его. Милиция у вас ни черта не умеет, одни отписки мне да отговорки сует. “Ищем, ищем”, – говорят. А я знаю, что не ищут, мы ж не местные, что с нами возиться? Вот я и стала сама его искать, по деревням окрестным ездить. Не пойму, как он сюда и дошел? Почему ж я раньше сюда не приехала? Я думала, где-то ближе нужно искать его».
– А как он пропал? Украли? – спросила Аленка.
– Не знаю, – ответила теть Вера. – Если я правильно помню, то и дочь его тоже не знала, как так вышло. Галина ее к дому колдуна, который и не колдун вовсе, привела. Девушка зашла туда, вернулась через минут пять с отцом. Они сели в «Жигули» и уехали. И больше в Заболотье не появлялись.
– Значит, это был не колдун? – спросила Алена.
– Нет, конечно! Он не колдун, а мы дураки, – ответила теть Вера. – Поверили в Галкины сказки. Устюг Великий, а народ-то дикий.
– А потом все узнали, что он не колдун?
– А потом все узнали, – подтвердила теть Вера.
– Почему тогда Вовка говорит, что в нашем доме колдун жил?
– Знаешь, деточка, в мире полно неумных людей. Остались те, кто считает, что мужик все же был колдуном, а дочка его – ведьмой. Вот ерунду и разносят, а Вовка твой подхватывает. Где он, кстати? С начала лета ко мне и не заглядывал.
– Не знаю, – пожала плечами Алена. – На реке, наверно, купается или рыбу удит.
– А ты что не купаешься? Жара такая стоит.
Алена покраснела.
– Да не хочется что-то.
13. Вера
В Заболотье умирали по трое. Никто не хотел в одиночку отправляться на тот свет. В деревне верили, что первый покойник тянет за собой двух других. Заболотцы обещали себе и вслух, что по своей смерти так не поступят, уйдут одни, но обещания не сдерживали.
Первой в ту зиму померла баб Оля – старушка добрая, тихая, но столь древняя, что деревенские переругались, споря, перевалило ей за сотню или нет. Сошлись на среднем – на девяносто пяти. Глава потом сказал, что по документам ей девяносто восемь без двух месяцев. К смерти баб Оля подготовилась: одежда, обувь, заказанный в похоронной конторе гроб – все как полагается. На похоронах чужих к гробам подходила и покойникам шептала:
– Забери меня с собой, милок. Прихвати на тот свет, подруга.
Не забирали. Не прихватывали. Сама ушла.
Ушла, заставив Заболотье переживать: до сорока баб Олиных дней еще двое следом за ней в сырую землю должны отправиться.
Виктор Петрович на правах главы поехал на кладбище, определять для умершей место. По сугробам к могилам не пробиться. Вызванный из райцентра трактор вот уже час возился, разгребая дорогу. Петрович курил, высматривая кресты – торчали те, что повыше, остальные замело, не видно, где и могилы. Глава сплевывал, понимая, что баб Оле придется лежать одной, к могиле мужа ее, похороненного в самой середке кладбища, не попасть. Придется копать усопшей яму на самой кромке.
– Поболе! Поболе порасчисть, – крикнул Виктор Петрович трактористу. – Нам тут еще двоих хоронить.
Заболотье после баб Олиных похорон замерло в боязливом ожидании.
Второй померла Валька Три Копейки, получившая свое прозвище за то, что однажды требовала сдачу в магазине – три копейки, но сама их оказалась должна. Два дня бродила по деревне, причитая:
– Три копейки! Надо же! Целых три копейки!
Так и привязалось.
Умерла Валька прозаически – перепила. Похоронили рядом с баб Олей, позвавшей Три Копейки за собой на тот свет.
Умирали в Заболотье по трое, разных полов:
