к знахарке, а пока расслабиться и «любиться как можно чаще», как завещала старушка.
* * *
Ира вернулась к знахарке через три месяца. Одна прошла весь путь. Хотела взять велосипед, да испугалась – говорят, вредно. Мишу не предупредила, бросилась в лес, едва узнала новость. Дрожала от волнения, боялась, что в таком состоянии не доберется, пропустит поворот – этот или следующий, не сможет рассказать старушке, что произошло.
Избушку нашла. Знахарка, чувствуя гостью, снова выбрела на улицу. Ире не пришлось ей ничего говорить, старушка заулыбалась, едва завидев ее, словно уже знала, зачем та пришла.
– Поздравляю! – сказала знахарка.
– Вы… вы… – Ира задыхалась от долгой ходьбы. – Вы знаете? Вы знали? Вы…
Сама запуталась, что хочет спросить: знает ли знахарка про Ирину беременность, знала ли с самого начала, что так будет?
– Ну конечно. Беременную женщину с первых дней видно.
Знахарка зачем-то понюхала воздух, словно и по запаху определяла, беременна женщина или нет.
– Но вы же сказали, что только после третьего приема все будет, – сказала Ира.
– А ты ко мне в претензии, что ль? – усмехнулась старушка.
– Нет-нет! Что вы! – замахала руками Ира. – Я просто не понимаю. Не понимаю, как это…
– Девочка моя, порой нужно просто расслабиться и все отпустить. Ситуацию эту вашу отпустить. Не думать о ней так много. Особливо когда вы оба здоровы. Вот и все, что нужно было для твоей беременности.
– А травки?
Знахарка сухо рассмеялась:
– А что травки? Травки разные бывают. Ты пила сбор для внутреннего покоя, чтоб нервишки не шалили почем зря, а мужу твоему дала я такие, чтоб стоял всегда у него. Вот и все ваши травки.
– Уф, – выдохнула Ира.
– Я так понимаю, это было спасибо? Принимается. Давай проходи, чаем напою, а то нельзя в твоем положении по лесу без продыху бегать.
В тот же день Ира сообщила о беременности Мише. Он расплакался и уткнулся ей в живот.
Через тридцать две недели в Белозерском роддоме родилась Аленка – три шестьсот вес, пятьдесят два сантиметра рост, неисчислимых размеров счастье.
12. Колдун
Завтрак не оставили. Не приготовили. Алена тронула чайник кончиками пальцев – холодный. Без взрослых ей плиту включать не разрешают – газ от баллона, опасно.
Девочка обулась и вышла на улицу. Дверь подперла поленом, чтобы посторонние видели: дома никого нет. Чтобы мама с папой не ругались, что все настежь оставила.
У забора торчал Васька-Помело, таращился на Алену. И что ему надо? Девочке не нравился Васька в странной белой кепочке, штанах с вытянутыми коленками, серебряным зубом в кривой улыбке. Не нравилось, когда он приходил к ним, приносил ягоды, разговаривал с родителями. Болтал обычно Васька, мама с папой отвечали односложно: «Да», «Нет», «Не знаю», «Иди уже». А Помело говорил, говорил, говорил. У Алены голова начинала от его болтовни болеть.
Она хотела крикнуть ему: «Дома никого нет!» Передумала: ввяжется в разговор, ей мучиться. Девочка прошла мимо Помела, не поздоровалась, глаза опустила и быстрее к теть Вере.
– Из этого дома надо схлестывать, – Васька наклонился, дыхнул Алене в ухо.
Она прибавила шаг.
– Опасно. Опасно, – не унимался Васька. – Страдальной будешь. В этом доме нельзя жить. Нельзя-а жить. Не жить. Нежить.
Голос его вкрадчивый, утробный, проник в уши, защекотал нервы, пустил мурашки по телу. «Нежить!» Алена не выдержала и побежала. Подальше от Васьки. Подальше от его слов. Он всегда при ней такую ерунду бормочет. Может, Васька и внушил ей, что дом их злой?
– Теть Вер! Теть Вер!
– О, Аленушка! А ты как раз к чаю. Проходи-проходи, – послышалось из кухни.
Аленушкой девочку только теть Вера звала. Алена думала, что как в сказке, хотя сказок теть Вера не сказывала – только истории, как-чем Заболотье жило и живет.
Алену вместе с Вовкой подкинули теть Вере, когда им было по году с небольшим. Ире и теть Кате на работу выходить, детского сада нет. Сказали: «Возите в Сутлово», а возить не на чем. Вот и договорились с теть Верой, что она за воспитателя побудет. Аленка – как у «родственницы», Вовка – заодно.
Читать и писать детей теть Вера не научила, обводить картинки по точкам не заставляла, фильмы про насекомых не включала, зато Алена с Вовкой были под присмотром и накормлены от пуза. К трем годам знали, что в борщ для вкуса нужно добавить щепотку лимонной кислоты, что тараканы боятся пижмы, а в солонку следует насыпать рис, чтоб соль не размокла.
Теть Вера родственницей Смирновым была условной. Значилась крестной матерью Ире, но в церкви ее не крестила, не принят в Заболотье этот обряд. Да и церкви здесь не было: старую в 30-х снесли, новую не построили. Они на словах договорились с Лидией. Перед иконой, тогда хранившейся в чулане, Вера поклялась, что станет для девочки второй матерью – вот и все крестины. И когда Ира с родителями рассорилась, она и впрямь ей маму заменила. Своих детей у нее не было, не знала она, как ребенка любить, как с ним обходиться.
Любила как умела, обходилась как могла.
Лидия Васильевна первое время с теть Верой ругалась, говорила, что та не подруга ей, но быстро успокоилась, через нее узнавая, как и чем живет Ира. Слушала всегда внимательно, но ни слова в ответ, словно не про ее дочь разговор. Когда же родилась Алена, Лидия Васильевна захотела знать о внучке все: как растет, как спит, как смеется, какие у нее глаза, что любит, что ест, не болеет ли. Встречая на улице Иру с коляской, Лидия Васильевна и Андрей Иванович отворачивались, незаметно кося взгляд, пытаясь разглядеть младенца, а через теть Веру передавали Алене подарки. Просили не говорить, что от них. Сначала мелочи, вроде погремушки или пинеток, потом Лидию Васильевну было не остановить, она без конца вязала детские вещи. Теть Вера же вязать не умела, поэтому неловко отвечала на Ирины расспросы про петли – с накидом, без накида, ну откуда ей знать? Передавали Веселовы внучке и деньги. Теть Вере, пенсия которой была ничтожной, приходилось выдумывать истории о том, откуда такие суммы на нее свалились: накопила, выиграла, дальний родственник прислал, а ей столько не на что тратить. Вязаные штанишки и платьица Ира брала с охотой, а вот деньги отказывалась принимать: «Ну теть Вер, ну вы что?» А теть Вере нужно было избавиться от чужого: мучение каждый раз изворачиваться, пытаясь передать денежный подарок.
* * *
Последнее лето
