их домом, тяжелым брюхом зацепилась за высокую елку. Дерево распороло туче живот. Хлынул дождь. Миша смотрел, как вспухает, наливается земля, тяжелые дождевые капли покрывают забор, навес, окно, стекают вниз, собираются в мелкие ручейки.
Вдруг Мишу осенило:
– Ира! Ирочка! Хорошая моя! Есть еще один способ! Только ты мне доверься, ладно?
* * *
Ира оценивающе осматривала торчащие из земли крыши, поляну. Деревья наклонились и будто что-то нашептывали вогнанным в мох избушке и бане. Ира поежилась: неуютно здесь. Михаил протащил ее на велосипеде чертову кучу километров, потом пешком столько же. Всю дорогу успокаивал жену: «Ты только не нервничай, только не нервничай». Было заметно: нервничает сам.
– Миш, ты уверен?
– Нет. Но Володьке же она помогла.
– Ты ж говорил, что, может, она сама его и поломала.
– Брось! – Миша перешел на шепот. – Это мы от страха надумали.
Сам о том же думал. Воспоминания нахлынули, задвинули в дальний угол чудесное исцеление Володьки; Михаил вспомнил про шкуру, про красную хвою – теперь ее не было, но черные стволы елей те же, тишина та же. Все как несколько лет назад. Испугался: куда, зачем жену привел? Попытался тут же убедить себя – другого варианта нет.
– Она хоть жива вообще? – спросила Ира, растирая покрытые мурашками предплечья. – По твоим рассказам, она и тогда была древнее древнего.
– Жива, жива, – Миша кивнул на избушку.
Знахарка вышла к гостям, встала, опираясь на клюку. Миша про себя отметил, что она не изменилась за прошедшие годы, и одежда та же. Словно время в лесной глуши остановилось, и знахарка вместе с ним. Старушка поманила пальцем. Миша представил, как знахарка их заманит, обманет – посадит на лопату – и в печь, посмотрел на Иру, она покорно пошла вслед за мужем. Еще одним кивком старушка пригласила пару в избушку. Мише это показалось невероятным: в прошлый раз она не подпустила их с Илюхой на порог. Чтобы войти внутрь, пришлось пригнуться. Избушка была обычная, таких и в Заболотье немало: печь посреди комнаты, лавки, посуда, половики на полу, стол. Только все низкое, тесное, будто для детей сделанное. По стенам вместо детских рисунков, календарей, икон – пучки трав, коренья. Мише показалось, что в углу висят сушеные куриные лапки.
Знахарка уселась за стол, очередным кивком указала Мише и Ире на лавку напротив. Они сели. Старушка смотрела на них пристально, не моргая, сухим пальцем водила по столу, рисовала невидимые круги, будто колдовала. Ира с Мишей уставились на нее. Ждали.
– Ну, – спустя пять минут сказала знахарка.
– М-м-м?
– Будете рассказывать, зачем пришли?
– Я думала, вы…
Знахарка сухо рассмеялась:
– Что я сама догадаюсь? Нет, милая моя, я ж не гадалка какая-то.
Миша вспомнил, что про Володю-то она знала, что он к ней придет, предвидела, но вслух сказать побоялся. Знахарка же словно прочла его мысли. Посмотрела ему в глаза и сказала:
– Если человек ищет моей помощи, то он должен вслух рассказать, что у него случилось, ничего не утаить.
Тут Ира разрыдалась – так на нее подействовало слово «утаить». Она больше не могла держать в себе беду, вылила на знахарку переживания, во всех подробностях описала, что чувствует, что не чувствует, о чем думает, о чем позабыла. О ссоре с родителями, о смерти Мишкиных – вдруг это тоже с бездетностью связано?
Миша же боялся шелохнуться. Он и не знал, что на душе у жены столько тяжелого, мутного. Хотел спросить: «Почему ты не поделилась всем этим со мной?» Но не тот момент.
Знахарка выслушала Иру, сунула ей носовой платок в руку, дождалась, пока та вытрет слезы и сопли, и сказала:
– Подойди-кась.
Ира встала, приблизилась к старушке. Та приложила руку к ее животу, стала водить по нему кругами, пришептывать неразборчивое, то гладила, то надавливала. Ира стояла не шелохнувшись, боялась вдохнуть поглубже – вдруг собьет? Знахарка неприятно воткнула палец в пупок, крутанула. Ира не выдержала, ойкнула. Старушка наклонилась, прижалась к Ириному пупку ухом. Приказала:
– Тсс.
Послушала с минуту.
– Ну понятно, – сказала. – Теперь ты.
Кивнула на Мишу. Он подошел, старушка положила руку ему на пах. Ира стыдливо отвернулась. Миша покраснел до самых ушей. Он боялся, что знахарка опустит руку ниже – неловко, но она не стала этого делать. Подержала несколько минут руку на его пахе и сказала:
– Понятно.
Ушла за печь. Возилась долго, изредка выходя и срывая разные травки со стены, шептала, напевала. Наконец вернулась за стол, подала Мише и Ире мешочки, каждому свой.
– Вот. Это пропить нужно. Тебе, – обратилась она к Ире. – По ложке на стакан теплой воды. Слышишь? Не кипяток. Через пять минут уже пить можно. Процеди только. Пить с утренней зорькой, но коли разоспишься, то и попозжа можно, но обязательно, как только встанешь. Тебе, – повернулась она к Мише. – По две чайной ложки на банку кипятку, настаивать шесть часов, не меньше. Пить перед тем, как любиться будете. А если не будете, то просто перед сном. Но вы лучше кажную ночь любитесь, мой вам совет.
У Иры порозовели щеки. Миша ухмыльнулся.
– И да, – добавила знахарка, – самое главное чуть не забыла. Расслабьтесь.
– Что? – не поняла Ира.
– Расслабьтесь. Пока пьете мои травки, нужно перестать думать о беременности. Вот это твое «я не могу-у», «я пуста-а-ая», «ничего не получа-а-ается» выкинуть ко псам. Поняла меня?
Ира кивнула. Знахарка продолжила:
– Это только первая часть. Ее пропьете, придете за второй. А беременеть будешь после третьей. Не раньше. Так что сейчас расслабься, деточка. И ты, парень, тоже расслабься. Но любиться не забывайте. Кажную ночь. А теперь все, ступайте. Ступайте с Богом.
Мишин настой оказался горьким, Ирин – безвкусным. Пили они их, как и было приказано, не пропускали приемов.
Сложнее было расслабиться и не думать о беременности. Получилось не сразу, особенно у Иры. Она гнала мысли насильно, представляла, как берет дворовую метлу и беспощадно выметает ненужное из головы. Но оно оседало по углам, выползало по ночам, напоминая о себе. Ира уверяла: «Поможет. Поможет. Поможет. Поможет». Не раз просила Мишу рассказать историю Володькиного выздоровления. Ей удалось убедить себя, что пьет средство, которое подарит ей ребенка.
По ночам они любили друг друга как в первый раз – трепетно, но страстно. Ира кричала и царапалась, кусала Мишу за мочки ушей. Он удивлялся сексуальной ярости жены – давно такого не было, но откликался на нее всем телом. Ира больше не задирала ноги к потолку – ни к чему, сейчас просто близость, дети будут после третьего похода
