городах договариваться о взаимовыгодных границах сфер влияния, какие-то клёвые экземпляры из Госдепартамента, по собственной инициативе, время от времени отправляют таких, как Алим, на юг — в края с более влажным воздухом, с большим количеством змей и по-настоящему невероятными ордами крупных насекомых: мол, укрепляйте доверие, чувствуйте общность с коллегами по ремеслу.
Обычно такие конференции проходят в городах. Но однажды, в памятный раз, босс боссов, с которым Алим двое суток вёл переговоры, Пепе Бланко, принимал гостей на роскошном конном ранчо — на травяном плато в двести акров, окружённом джунглями. Дни были забиты обсуждениями, а длинные вечера отдавались пышным банкетам, залитым лучшими винами, в компании самых красивых юных девушек, которых разведчики Пепе находили и привозили на ранчо — либо выкупив у семей, либо убив тех родителей, кто оказывался слишком добродетельным для торга. На вторую ночь, в качестве развлечения, Пепе и его ближний круг увезли Алима и человека из Госдепартамента с плато — в джунгли, на поляну, куда доставили троих активистов, известных сопротивлением власти, которой заправляли бандиты, — для того, что Пепе называл «их покаянием». Молодой священник. Университетский профессор и довольно известный романист. Женщина-врач, работавшая с бедными и агитировавшая против наркотиков — и мужчин, которые их продают. Каждого из кающихся привязали к отдельному дереву по краю поляны. Высокие, душистые факелы почти не дымили, зато их ароматные испарения отлично отгоняли летающих насекомых. По земле и из пальмовых листьев пульсирующий свет вздымался, как сброшенные шёлковые вуали. На столах, накрытых белым льном с кружевными арабесками, лежало аппетитное разнообразие тапас, свежих фруктов и сыров. Dom Pérignon охлаждали в ледяных сундуках и разливали в изящные фужеры Lalique. Экскаватором выкопали три ямы — каждая футов шесть глубиной. И теперь шесть дюжих мужиков с лопатами стояли наготове, чтобы их засыпать. Врача, связанного по рукам и ногам, швырнули в могилу; она проклинала палачей, пока деловитые работяги набрасывали на неё влажную землю, а потом начала выкрикивать имена своих детей — и исчезла под сырой, свежеразвороченной почвой. Пепе и его гости потешались от души, хотя человек из Госдепартамента, Т. Денби Дэнфорд, выразил озабоченность. Он сокрушался, что такая жестокость излишня, когда пуля в затылок дала бы тот же результат, что и погребение заживо. Но когда даже Денби понял, что его брезгливость оскорбляет участников и портит им настроение настолько, что вполне могут выкопать и четвёртую могилу, он прикусил язык, включил обаяние и спасся очередной порцией шампанского. Вскоре даже приглушённых криков из могилы врача уже не слышали. Когда работяги закончили её засыпать и утрамбовали землю, классический гитарист и барабанщик на бонго играли праздничную музыку, пока не пришло время хоронить профессора, который вдобавок был популярным романистом. Его закопали вместе с экземплярами собственных книг; он орал вызывающие обвинения, употребляя слова, которые ставили в тупик и Алима, и почти всех вокруг. Наконец рот набился землёй, и дышать ему стало нечем — после чего музыканты с воодушевлением вернулись к инструментам. Молодой священник оказался, безусловно, любимцем гуляк. Он вызывал самый громкий смех, когда, пока лопаты работали до пота, перешёл на «Отче наш», особенно — когда произнёс слова, которые Христос сказал, когда в Него вонзали гвозди: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят». Вечер был незабываемый — праздник ценностей, которые их объединяли, гульба на скрепление братства. Алим был в восторге, горд тем, что он Пепе брат от другой матери, полон надежд на будущее, переполнен честолюбием. Когда они вернулись в большой дом на поросшем травой плато, ему предложили провести ночь с шестнадцатилетней девушкой Маргаретой. Он сказал Пепе, что два дня, проведенные в этом месте, закалили его, как закаляют сталь, чтобы получился лучший меч; теперь он стал таким суровым человеком, что может нанести непоправимый вред одной возлюбленной; поэтому, принимая во внимание здоровье Маргареты, было бы лучше, если бы ему была предоставлена и вторая девушка, чтобы ни та, ни другая не были уничтожены навсегда в процессе его удовлетворения. Это шутливое бахвальство привело Пепе в восторг. Семнадцатилетнюю Селену отправили в комнату Алима вместе с Маргаретой. Он пользовался ими хорошо, долго и без всякого уважения, но когда, наконец, они ушли от него перед рассветом, он так и не смог заснуть, осознавая, что самые возбуждающие и волнующие моменты этой ночи были связаны не с этими похотливыми девицами, а с тремя людьми, лежащими на глубине шести футов под землей джунглей без использования гробов.
Теперь, в этом саду мёртвых деревьев, где «Macarena» больше не отдаётся эхом, промокший до нитки — потому что дождевика нет, — с ботинками, облипшими грязью и тяжелеющими с каждой минутой, с четырьмя заглохшими машинами, которые ещё надо как-то чинить, заводить и увозить, с кучей — до восьми — брошенных телефонов, которые нужно подобрать, Алим дошёл до предела терпения. Он больше не хочет насиловать Нину вместе с Кубой и больше не хочет смотреть, как Куба разбирает её на части часами. Ярость на упрямую бабу, поставившую его в такое положение, горит в голове с такой силой, что сожрёт его, если он не заставит её заплатить, — горит так же жарко, как гнев Пепе Бланко, который заставил того праведного, гордого мужика расправиться с врачом, романистом и священником так, как он расправился. Ни пуля в голову Нине, ни сотня ударов ножом не исправят ущерба, нанесённого его гордости. Его удовлетворит только одно: закопать её живьём.
Она и мальчишка. Джон видел, как его мать вообще не уважает отца и как Алим унижен упрямой женщиной. После стольких лет рядом с Ниной пацан наверняка заразился её упёртостью. Втянуть его в банду, попытаться перевоспитать этого мелкого засранца, выученного в какой-то христовой школе, и вбить ему в голову суровую правду жизни — ту, что каждый день лежит на улице, — это всё равно что Цезарю усыновить Иуду до того, как Иуда воткнёт ему нож в спину. Или кто там его воткнул Цезарю, если это вообще Цезарю воткнули, а не тому мужику, который на скрипке играл, пока Рим горел, или, может, Пэриса. В любимом сериале Алима у этого жёсткого главаря банды есть восемнадцатилетний сын — ещё беспощаднее старика, зато верный, железно верный. Алим теперь видит: в его случае жизнь не будет как по телевизору. Джон — гнутый гвоздь, так криво согнутый матерью, что его уже не выправишь и не вобьёшь нормально — пользы ноль. К тому же пацан играет в бейсбол. По мнению Алима, бейсбол — ссыкливый
