дело. — Может, четыре. Я вижу, как это сделать.
— Поторопись, — говорит она и выходит из комнаты.
На противоположных концах здания каждая из фронтонных стен открыта в ночь — там, где когда-то были большие подъёмные ворота. Она тянет дверь за собой, перекрывая отблеск Tac Light; и хотя тьма укрывает её своим плащом, она всё равно чувствует себя беззащитной.
Что за жизнь у вас, если вы не живёте вместе?
Майкл вспоминает покойного Шелби Шрусберри, который любил импровизировать на тему того, что с человеческой точки зрения бури кажутся хаотичными — хотя хаоса в них нет, потому что они неизбежный результат метеорологических законов природы. Неумолимое влияние температуры на скорость воздушных потоков — и скорости воздушных потоков на температуру. Баланс между давлением и силой тяжести. Трение между ветром и землёй. Сложнейшая работа волн и приливов в атмосфере. Состояние границы «атмосфера — океан». Всё это — и многое другое — образует механизм настолько сложный, что мы можем различать множество его движущихся частей и то, как они взаимодействуют, но при этом никогда не способны с уверенностью предсказать, какую погоду эта машина выдаст завтра — и тем более что она принесёт в следующем месяце. Когда Солнце находится в активной фазе, говорил Шелби, Земля теплеет, а когда Солнце входит в фазу крайне низкой активности, вся жизнь на Земле оттесняется к экватору, чтобы пережить долгие столетия ледникового периода. Солнце — единственный и главный хозяин климата, и хотя его термоядерные реакции выглядят хаотичными, они не более хаотичны, чем погода на Земле, на которую они влияют. По правде говоря, Майкл, единственное по-настоящему хаотичное явление во вселенной — это человечество.
Похоже на то, думает Майкл, ускоряясь на межштатной автомагистрали: плотный поток движется быстрее, чем позволяет погода, словно не только он, но и каждый, кто сегодня ночью на колёсах, спешит куда-то спасать жизнь. Хотя у них нет усиленных рефлексов Майкла, водители часто идут всего в одном-двух корпусах друг от друга и перестраиваются без поворотника. Они азартно и безрассудно борются за место, будто важнее всего — добраться до цели на десять секунд раньше, чем они добрались бы, если бы хоть немного помнили о собственной смертности.
Он ловит себя на том, что оплакивает Шелби — не впервые с тех пор, как воскрес, но острее, чем раньше. Большой парень был светом в жизни так же верно, как солнце. Несмотря на то что они с Майклом были ровесниками, тридцать восемь лет Шелби исполнял роль старшего брата. Его выдающийся ум сделал его чужаком с ранних лет; к средней школе, когда он вытянулся и стал сильным, его миролюбие и скромность дали большинству ребят ещё одну причину издеваться над ним. В их школе и на улицах их квартала физическую силу ценили больше, чем ум или достижения. От любого парня, такого же большого, как Шелби, ожидали, что он будет запугивать и добиваться своего во всём. Грубая сила, соединённая с волей доминировать, вызывала восхищение. Шелбина мягкость приглашала насмешку, на которую он отвечал улыбкой или шуткой. В мелких умах его мучителей такая реакция подтверждала: он именно тот, кем они его обзывают — дохляк, размазня, трус, неудачник, — хотя Шелби часто разнимал драки, когда на более слабого наезжал более сильный — или целая компания. В такие моменты он отчитывал зачинщиков и говорил правду, но именно она и давала им новый повод насмехаться: Что за жизнь у вас, если вы не живёте вместе?
В детстве и юности Майкл тоже был чужаком — по причинам, отличным от тех, что обрекли на это Шелби. Его мать, Бет, во всём районе слыла психичкой. Некоторые взрослые называли её «Чокнутая Бет», а для большинства пацанов она была «Ёбнутая Бет» — или ещё похлеще. Прозвища она заслужила. Поскольку она не прибегала к физическому насилию — только к эмоциональному, и главным объектом был её сын, — её не упекли в психиатрическую клинику, а значит, и диагноз ей официально никогда не поставили. Может, она не всегда была такой яркой эксцентричкой, но другой Майкл её не знал. Замуж она вышла всего в семнадцать. Её муж, Лайонел — отец Майкла, — был на семь лет старше, работал в городской дорожной службе. Незадолго до первого дня рождения Майкла Лайонел погиб: у поливомоечной машины, водовозной уборочной техники, отказали тормоза, и его расплющило о стену здания. Поскольку выяснилось, что технику обслуживали из рук вон плохо и налицо была явная халатность, город не захотел суда и быстро утвердил компенсацию: частью наличными, а остальное — в виде пожизненной ренты, которая должна была выплачиваться Бет ежемесячными суммами до конца её дней. С годами она жаловалась, что адвокат её продал и взял откат за то, что согласился на куда меньшую сумму, чем положено. Может, так и было; может, и нет. Одно несомненно: Майкл ни разу не слышал, чтобы она сказала, что любила Лайонела или что скучает по нему. В самые хорошие свои дни Бет называла сына «Микки», или «Микки Маус», или «Мышонок». В те дни, когда её связь с реальностью расползалась ещё сильнее и настроение темнело, она либо вообще с ним не разговаривала, либо называла «мальчик-вещь» — или сыпала матерщиной.
Эта неустойчивая среда, с тяжёлым грузом унижения, который шёл с ней рука об руку, пробудила в нём интерес к индустрии безопасности: для него она была про защищённость и устойчивость, про то, как не дать иррациональным людям разрушать жизни рациональных. Засовы, электронные замки, сигнализация по периметру, датчики движения, пулестойкое стекло, комнаты-убежища, стратегии и тактики телохранителей — он хотел знать всё, что можно узнать о том, как сделать жизнь безопаснее для других и, заодно, для себя. Позже, намного позже, чем следовало бы, всего лишь год назад он понял: восемнадцать лет рядом с матерью внушили ему и страх того, что брак может запереть его в домашней ситуации, похожей на ту, из которой он вырвался в восемнадцать. В его жизни были женщины — некоторых он любил, — но когда отношения становились слишком многообещающими, он начинал мягко отступать.
Теперь, съезжая со скоростной трассы на дорогу штата, уходя в редкий поток и подальше от пригородных огней, он чувствует, как ночь становится огромной. Кажется, ветер и дождь сметают всё с кривизны Земли — в пустоту. И те давние слова Шелби снова приходят к нему, с силой большей, чем когда-либо: Что за жизнь у
