спорт, не лучше поло или волейбола. Настоящие мужики в теме футбола и баскетбола. Жизнь слишком коротка, чтобы таскать пацана на бейсбол или смотреть, как он там подаёт. И Джон берёт уроки пианино — инструмент, который Алим одобрить не может. Пианино — и ему сразу мерещится Либераче, покойник, которого его бабка слушает на виниле, — и Элтон Джон. Ему не надо, чтобы кореши решили, будто пацан ходит по другой стороне улицы. Отцовство — не то, как его рисует телевизор. Алим клюнул на это телепапашество, потому что в нём есть сентиментальная жилка. Сентиментальная жилка может тебя убить. Суку и щенка — в яму, засыпать, утрамбовать, и тогда жизнь снова станет нормальной.
Впереди, на востоке, в темноте внезапно рождается яркое пятно. Луч высвечивает бесформенный тёмный силуэт Кубы, потом переходит на лицо Алима. Свет быстро скользит вниз по его телу и лужицей замирает у ног, когда к ним подходит Хаким Макуда вместе со своим главным корешем Карлайлом Шарки.
— Мы подумали, может, это вы — они, — говорит Хаким.
— Откуда у вас фонарик? — спрашивает Алим.
— Держим один в Aviator, на всякий случай, — говорит Карлайл.
Хуже всего в характере Хакима — косое чувство юмора; оно и проявляется, когда он выдаёт:
— Никогда не знаешь, где окажешься: в мёртвом саду ночью, в бурю, колёса умерли, и ещё суку надо найти.
— Часто такое бывает, да? — спрашивает Куба, подыгрывая Хакиму.
— Достаточно часто, чтобы я никуда не ходил без своего сукоискателя, Карлайл. Если бы он был последним мужиком на Земле, а где-то во Франции оставалась одна женщина, Карлайл бы учуял её точное местоположение.
— И я бы знал, что с ней делать, — заверяет Карлайл.
С запада, из деревьев, набухает ещё один свет, потом ещё один: приходит Джейсон Джеймс со своим главным корешем Спидо Хикамом — теперь уже кворум.
Орландо Фиск и Масуд Айуб, скорее всего, вернулись на шоссе — патрулировать периметр сада.
— У всех, блин, фонарики, — говорит Куба.
Очевидно, что кроме фонариков у всех ещё и дождевики с капюшонами — у всех, кроме Кубы и Алима.
Не давая никому это прокомментировать, Алим возлагает вину за своё положение туда, где ей и место.
— Не думали, что придётся под дождём тут горбатиться, суку выслеживать. Мы думали, на блокпосту её прижмут.
— Не прижали, — говорит Хаким.
— Да неужели.
Карлайл, у которого, похоже, чувство юмора отсутствует в принципе, говорит:
— Хотел бы я и правда учуять суку, Алим, но это просто Хаким тупит.
— Какого хрена с нашими колёсами? — говорит Спидо Хикам. — У всех разом сдохли.
— Не знаем, — говорит Куба.
— Карлайл склоняется к сверхъестественному объяснению, — говорит Хаким.
— Я сказал «неестественному», — поправляет Карлайл. — Это не значит привидения и всякое такое дерьмо. Я не из таких идиотов.
— Тогда ты о чём? — спрашивает Куба. — Космические пришельцы?
— Я о том, что мы не знаем, что тут вообще происходит, — говорит Карлайл. — И не надо идти вслепую в эту хрень.
— То есть свалить, убежать, как испуганные? — говорит Куба. — Ты сейчас не как «Виг» разговариваешь. Это базар «Бладс», базар крабов.
Крабом они иногда называют «Крипсов», и Карлайл обижается.
— Не подъёбывай меня, Куба. Я не боюсь ничего больше, чем тигр обоссытся, увидев свою тень.
— Нормально ты заплёл, бро, — говорит Хаким. — Перевод будет?
— Не базарь как торчок, — отвечает Карлайл, не желая признавать, что переводить тут, по сути, нечего. — Ты и так понял, что я сказал.
Спидо Хикам меняет тему.
— А эти сараи, упаковочные цеха — как их там — что насчёт них?
— Какие упаковочные цеха? — спрашивает Алим.
— За следующим рядом деревьев. Там дохрена нор — она могла залечь.
Алим качает головой.
— Нина не из тех, кто в нору залезет. Она будет двигаться дальше.
— Ну да, — говорит Джейсон Джеймс. — Допустим, она дальше и двигается.
— Я только что это сказал.
— Тогда нам весь мир надо прочёсывать, — продолжает Джейсон. — Это так или это так? Допустим, сука всё-таки заляжет — тогда остаются только эти здания. Врубаешь математику?
— Логично, — говорит Куба.
— Почему я так сладко сплю по ночам, — говорит Хаким, — так это потому, что у нас есть Джейсон: у него мозги молнией, он всё просчитает.
— В Вегасе мне больше не дают играть в блэкджек, — сообщает Джейсон.
— Ладно, — говорит Алим. — Покажи мне эти упаковочные цеха.
Крысиная нора
Холодная вода усиливает боль в растянутой лодыжке Нины, не давая ей перенести весь вес на левую ногу. Она прислоняется к стене, пока Джон спешит вперёд с Tac Light, взбаламучивая воду и размокший мусор, плавающий в ней, распахивая двери и заглядывая в помещения за ними; он тихо окликает мать и сообщает, что находит.
Из семи комнат вдоль правой стены упаковочного цеха две — маленькие туалеты. Остальные пять больше, каждая — футов тридцать в ширину и почти столько же в глубину. Две, должно быть, были кабинетами: в них есть окна, выходящие на огромный рабочий зал. Три другие, вероятно, служили складами.
Два склада пусты, но, когда Джон открывает дверь в третий, он театральным шёпотом говорит:
— Мам, иди сюда, посмотри.
Переступив порог, она видит комнату, наполовину забитую мусором, сваленным в углу как попало. Сломанные лестницы. Пятнадцать или двадцать трухлявых деревянных ящиков. Ржавеющие металлические бочки на пять галлонов. Пластиковые контейнеры, похожие на большие корзины для белья. Тачка с погнутой распоркой и без колеса. Офисный стул, из разорванного сиденья которого поднимается белая кобра вспененной набивки. Большие щиты фанеры, россыпь пустых мешков, непрозрачная полиэтиленовая плёнка, разматывающаяся с четырёхфутовой картонной трубы.
— Мы можем спрятаться под всем этим, спрятаться за этим, — говорит Джон. — Я всё передвину, сделаю нам место.
— Вся эта куча сдвинется и обрушится на тебя.
— Нет, мам, я вижу, как это сделать, — настаивает он. — Мы аккуратно заберёмся за неё, сядем спиной к стене. Они откроют дверь, увидят только мусор — и уйдут. Уйдут.
— Нет времени.
— Три минуты — всё, что мне нужно, — говорит он, подпирая Tac Light опрокинутым ведром и принимаясь за
