новости, не заметишь – и о своих бедах расскажешь.
– Что? – не поверил Михаил.
Он замер посреди комнаты. Лицо его побелело.
– Говорю тебе! Все Заболотье с утра на ушах стоит.
Теть Вера улыбалась, довольная тем, что удалось отвлечь Михаила, хоть и не знала, от чего конкретно.
– Он сегодня пришел к Лариске в магазин, – продолжала она. – Набрал конфет. Попросил самых дорогих, еще и целый килограмм ему подавай. Лариска его и спросила, деньги-то есть у него на самые дорогие? Он же всю жизнь в долг брал. Да и то это ему Ира наша давала, а Лариска-то не очень. Он долги-то так себе отдавал, хоть и пенсия у него, говорят, ого-го какая. А он Лариске и говорит: есть, мол, деньги у меня. И не только на конфеты. У меня, между прочим, говорит, сын в этом году в университет поступил. В Москву, между прочим. И я ему компьютер покупать буду.
– Васька?
Лицо Михаила пошло красными пятнами. Подбородок задергался.
– Ну да, сказал, что сегодня уже заказал как-то… Не знаю, как там эти компьютеры заказывают вообще.
– Васька? – повторил Михаил.
– Васька, – испуганно прошептала теть Вера, заметив в нем изменения.
Михаил выскочил из дома, оставив дверь настежь. Он несся по улицам Заболотья, сжав кулаки, ни с кем не здороваясь, никому не отвечая. Лицо проклятого Васьки стояло перед глазами Михаила, и он собирался это лицо разбить. Не понимал, как тот посмел, как мог так поступить. Он с Помелом по-человечески, относился так хорошо, как никто в Заболотье. А Васька ему нож в спину, вилы в сердце.
Михаил ворвался в Васькин дом и встал, забыв, зачем пришел. Он впервые здесь. Внешне приличный, хоть и давно выцветший, построенный Васькиным отцом на века, дом внутри без должного присмотра превратился в помойку. Верхняя балка, скорее – декоративная, обвалилась, пол выгнулся – доски стояли дугой, побелка с печки обвалилась, так и осталась лежать крупными бело-кирпичными хлопьями. Всюду мусор: фантики, рваная бумага, жестяные банки, окурки, хотя Помело не курил. Диваны завалены хламом – одежда, одеяла, занавески, валенки. На столе прокисшая еда, от которой по всему дому плыл тошнотворный душок. И посреди этого испуганный Васька. Михаил удивлялся, как он, живя что бомж, на улице выглядел опрятно и не пах.
– Мих, ты че ополоумился? – выдернул его из размышлений Васька.
– Верни деньги, гад, – опомнился Михаил.
Вспомнил, зачем пришел. Снова рассердился.
– Какие деньги? – Васькины мелкие глаза забегали-забегали, не зная, за что зацепиться в таком бардаке.
– Мои. Деньги, – твердо сказал Михаил.
– Я-я н-не хапал никаких д-денег, – проблеял Помело.
– Я знаю, что брал.
Михаил закипал. Вот Васькино лицо, которое он пару минут назад собирался разбить, перед ним. Вот кулак самого Михаила – большой, тяжелый, таким ничего не стоит сломать нос или челюсть. Особенно Васькины – хрупкие, тонкие. Михаил не спешил. Ударить всегда успеется, а он был не из тех, кто чуть что пускал кулаки в ход. У него имелась выдержка, и Михаил этим гордился, но чувствовал, что в эту минуту выдержке приходит конец. Васька глупый, юродивый – как такого бить? Михаил упрашивал себя не делать этого, уговорить воришку вернуть деньги и уйти. Простить потраченное на конфеты. Пусть оставит себе – не жалко. Пусть оставит себе. Пусть. Михаил проговаривал внутри себя: «Пусть оставит. Пусть оставит. Пусть оставит. Не бить. Не бить. Не бить». Все ждал, что Васька скажет – накопил. А Михаил вернется под навес, посмотрит внимательнее, найдет свои тыщи.
Почти успокоился, почти убедил себя. Разжал кулаки.
Но Васька сам напросился.
– Обумись! Тебе они не надобны, – дерзко сказал он. – Тебе теперь дивья – никого больше нет, ни жены, ни дочки. А у меня теперь сын. Мне надобнее. Тебе не надобны, ты их под навесом хоронил, а то, что на улице, – не твое, а общее. Тебе не надобны, вот я и схимостил. Мне надобнее. У меня сын. А у тебя дочки нет.
Признался.
Михаилу показалось, что Васька повторил «дочки нет» раз сто. Он говорил и нелепо извивался, словно ломался в суставах. Скакал по комнате, пытаясь уйти от взгляда Михаила, который становился тяжелее и тяжелее. Васькины слова отравляли мозг. «Дочки нет» – стучало в висках. «Дочки нет» – давило на веки. «Дочки нет» – опускалось к сердцу и сдавливало его, пытаясь выжать без остатка.
Михаил по-бычьи наклонил голову и пошел на Ваську. Не пошел – попер. Огромная, злая, горящая красным машина.
– Ошабаш! – закричал Васька и попятился к стене.
Михаил напирал на него, почти зажал в углу. Удалось бы – расплющил, вдавил, не оставил живым. Васька дернул вправо и выпрыгнул в распахнутое окно. Глухо стукнуло о землю Васькино худенькое тело. «Ох», – сказал Помело, выпуская из себя страх.
Михаил подошел к окну, выглянул наружу: обидчик принял позу эмбриона – беззащитный ребенок в теле взрослого. Васька испуганно глянул на Михаила, но пошевелиться не смог. Тело свело от удара, от паники. Михаил медленно вылез на улицу через окно, чтобы не упустить воришку, не дать ему скрыться, держать на виду. Пока он осторожно спускался, хватаясь за подоконник, за наличники, Васька встал – неуклюже, корчась от боли, – и попытался отковылять к забору. Он прижался к нему спиной и снова закричал:
– Ошабаш! Помогите! Убивают! Убивают!
На Васькиной улице никого. Где-то вдалеке хлопнула дверь, хлопнуло окно, но не из-за криков, а просто так.
Михаил навис над Васькой, занес кулак для первого удара. Рука неуверенно дрожала. Васька озирался по сторонам в поисках спасения.
– Пришибу, – процедил сквозь зубы Михаил.
Разум его затуманился. От былого Михаила, что мгновение назад жалел Ваську, не хотел его бить, ничего не осталось. Цепочка слов в голове: «Дочки – нет – сын – есть – тебе – не – надобны – деньги» крутилась с визгом, с треском, не останавливаясь, бензопилой по черепной коробке: «Взж-ж-ж. Нет дочки. Взж-ж-ж. Есть сын. Взж-ж-ж. Нет дочки».
Взж-ж-ж. Кулак Михаила полетел к Васькиной челюсти.
– Убивают, – пискнул Васька в последний раз и замолк.
21. Свидание
В камере дышать нечем. В крохотное окошко, которое дежурный благородно оставил открытым, не поступает свежий воздух. Михаил задыхался. Он перепотел, вонял, чесался. Плохо спал. На твердой поверхности, на плоской подушке неудобно. Ночью Михаил просыпался от криков. Думал на бомжей и алкоголиков, ждал, что кого-то из них посадят к нему, но так и остался один. Изолятор он представлял таким – напичканным бомжами, алкоголиками и случайными дебоширами вроде него. Голова отяжелела. Разбитые костяшки
