знаешь, что нас ждет?
Михаил покачал головой.
– Конечно, не знаешь, – Виктор Анатольевич распалялся. – Потому что отвечать придется всей организации. Его перелом, если там перелом, зафиксируют в больнице, а потом наедут менты, будут разбираться, как так вышло, узнают, что упал он на паромной переправе, начнутся разборки. Это такие штрафы могут быть! Тебе и не снилось! Я не шучу, если назначат штраф, буду списывать с твоей зарплаты.
– Дак он же не с парома упал, – сказал Михаил. – Он в церкви. Она к нам отношения не имеет.
– Вот именно! – окончательно разозлился начальник. – Отношения не имеет, но мой сотрудник туда, оказывается, ездит каждый рабочий день! У тебя что, дел мало? Я придумаю.
«Денег у меня мало», – хотел сказать Михаил, но не тот момент.
– Короче. Парня мы отвезем сами к проверенному врачу, чтоб починил его как надо, но в органы не донес. А тебе с этих пор запрещаю ездить к церкви. Даже одному. Лодку свою увози как хочешь. Чтоб я ее больше здесь не видел. Учти, что весь берег тоже наш, так что хранить ее в стороне не получится. Тащи в свою деревню, оставляй у дома. Я буду теперь приезжать без предупреждения и проверять. Ты меня понял? И не дай бог история с этим парнем будет иметь продолжение с проблемами для нас. Мне эти проблемы не нужны. Я их все свалю на тебя. Ты меня понял?
Михаил не слышал про проблемы – в ушах зазвенело на слове «запрещаю». Перед глазами возникла церковь, колокольня, потом все ушло под воду, оставив на поверхности круги. Лодка разбилась вдребезги. Мотор опустился на дно. Река Шексна вышла из берегов.
Жизнь замерла.
– Да пошли вы на хрен! – процедил Михаил и вышел из сторожки.
Быстро, не оглядываясь – это уже не его, ему не принадлежит, перечеркнуто, перекрыто словами начальства. Спорить – бесполезно. Просить – бесполезно. Требовать – бесполезно. Пошли они все на хрен!
– Мих, ты куда? – окликнул Илюха.
Но он шел, не разбирая дороги, дальше от парома, дальше от начальства, от лодки, от реки, ото всех.
Из глаз его текли слезы.
20. Разборка
Плащ скинул на краю луга – пусть остается, ничего не нужно Михаилу от паромной жизни, ни одного напоминания. Все! Он больше не паромщик! В последний раз он пересекает этот луг – никогда не вернется на переправу. Увольнение, заявление – это неважное, Михаил не думал сейчас об этой волоките.
Высокая трава тянулась к его полуобнаженному телу, щекотала. Не щекотала – колола. Острой осокой по животу резала. Сухими тычинками тимофеевки по бокам и спине. Луг не щадил Михаила, словно ругал его за глупость, что тот совершил.
Лесная тропа показалась паромщику – нет, уже не паромщику – извилистее, а еловые корни на ней выше. Так и норовили сбить с ног, уронить, растоптать. Михаил спотыкался, хватался за еловые стволы, те щетинились, царапались корой, не хотели подпускать. Болото гневно булькало – или Михаилу мерещилось? Могло бы вылезти, схватило бы за ноги, затащило в трясину. Лес замер, притаился, наблюдал. Ни звука, кроме бульканья болота и непрекращающегося звона в ушах. Кровь прилила к щекам – они разгоряченные, красные. Воздуха не хватало – Михаил задыхался от бега и гнева.
Вместе с тем ему было легко.
Он отцепился. Звено якорной цепи лопнуло, отпустило его на свободу. Михаил смог сбежать от реки Шексны, от Белого озера, от Крохино, от церкви, от начальства, от работы. Он больше не был пришвартован рядом с ними. Его якорь должен быть брошен рядом с Ирой, рядом с Аленкой – Михаил ясно это осознал. Нет привязанности сильнее, чем к семье. Его дом возле них. Его деревня там, где жена. Его лес там, где дочь. И колкий луг рядом с ними, и все реки Земли у их ног, и все озера за их спинами, и купола всех церквей над их головами.
И ничего больше не нужно – только быть рядом.
Михаил вбежал во двор, уже ставший чужим: не нужен ему этот гнилой забор, не нужно покосившееся крыльцо, не нужны темные стены. Как он раньше этого не понимал? Из его жизни вместе с женой и дочерью ушел свет, и Михаил собирался его отыскать. Прямо сейчас уехать из Заболотья. Не собирая вещи, чтобы не тащить груз прежней жизни. Не получится уехать, пешком пойдет. Сначала в Белозерск, потом на Череповец, в Вологду. Он отыщет Иру, обретет вновь Алену.
Михаил зашел под навес, сунул руку за бревно. Пусто. По лбу крупными каплями побежал пот. Михаил вытер его рукавом. Пусто. Пошарил рукой, привстал на цыпочки, пошарил другой. Пусто. Он опустил руки, посмотрел на ладони, словно они виноваты, они плохо ищут. Запустил их за бревно еще раз, ощупал от начала до конца, в котором никогда не прятал деньги. Пусто. Михаил осел на землю. Происходящее казалось дурным сном. Он мотнул головой – может, и впрямь спит, и не было студентов, не было падения с лестницы, не ругал его начальник, а деньги лежали на месте?
– Миша? – раздался голос теть Веры. – А мне Лариска говорит, видела, как ты домой бежишь, я проверить вот решила. Случилось что? Ира? Ира позвонила? Или что? Миш, ну не молчи! Ира, да? Как она? Где она?
Михаилу слышать вопросы об Ире – что наживую брюхо распарывать. Теть Вера не щадила его, произносила имя жены раз за разом, раз за разом. Сдирала коросту с болячек.
– Ничего не случилось, – сказал ей Михаил, медленно поднимаясь.
– С работы-то раньше почему ушел? Я перепугалась.
– Так, – отмахнулся Михаил и пошел в дом.
Теть Вера следовала за ним. Наблюдала за его непривычно сутулой спиной, не оставляла красного, мрачного Михаила одного. Зашла в дом без приглашения – оно ей не требуется. Села за стол на кухне, потарабанила по нему пальцами.
– Миш, может, помощь какая нужна? Может, ты у меня недельку хотя бы поночуешь? Я хотя бы накормлю, напою.
– Я нормально питаюсь, – отрезал Михаил.
В груде одежды, сваленной на пол, он отрыл футболку – на рукавах и животе жирные пятна, – надел ее. Неловко с голым торсом перед теть Верой ходить. Она вздохнула, то ли недовольная пятнами, то ли не веря, что Михаил хорошо ест.
– Ой, а тут такое случилось, – сказала она вдруг. – У Васьки-то нашего сын объявился. Представляешь! Никогда не было, а теперь нате.
Хотела перевести тему, разговорить Михаила чужим. Так бывает: начнешь обсуждать деревенские
