том, что у Иры болят руки от стирки в реке, зимой и вовсе сводит от холода, костяшки уже все воспалены, не может смотреть, как она мучается.
И вот стиралка у него.
И она ему больше не нужна.
– Друг, поможешь? – суетился парень-доставщик, запрыгивая в машину и подтаскивая стиралку к краю. – Мне одному никак, а напарника не дали. Говорят, двоих слишком много отправлять в вашу тьмутаракань. Я, конечно, после перекрестка еле проехал, чуть подвеску не оставил у вас тут. Дорога-то где вообще?
Михаил медленно поднялся, подошел к «Газели», принял стиралку. Парень спрыгнул и схватился за нее с другого бока.
– Куда несем?
Паромщик хотел бы бросить ее посреди двора, но приказал тащить в дом. Доставщик попросил расписаться в бумажках. Михаил начиркал неровную подпись, сказал:
– Тут подождите.
Сходил на улицу, вернулся, отсчитал шесть тысяч за стиралку, две за доставку. Зря потраченные восемь тысяч.
Михаил сидел на крыльце. Дверь настежь, за спиной белела новенькая стиральная машина. Он распечатал ее, выкинул коробку. Вдруг на свежую стиралку слетится Ира? Почувствует, вернется.
На улице темнело, темнело, темнело, все стало черным, беспроглядным, как и жизнь самого Михаила. Внутри его – пусто. Он не мог отыскать в себе ни терзаний, ни печали – выключились чувства. Ира ушла, щелкнув перед выходом выключателем. И не осталось ничего – одна пустота.
19. Конец
По дороге на работу Михаил столкнулся с Васькой. Тот стоял недалеко от дома Смирновых, таращился на дверь, осматривал двор, словно выискивая что-то или кого-то. Паромщик мог бы удивиться – Васька никогда не провожал его на работу, только встречал, – но этим утром было не до него. Михаил думал об Ире, об Алене, только о них, переваривал уход, пытался понять, что может сделать, где будет их искать. Ночью ему снилось, как он приезжает в Белозерск и сидит возле рынка, пока не появляются жена и дочь, Михаил обнимает Иру, она превращается в дым, он хватает за руку Алену – рука ее скользкая, будто в слизи, выскальзывает, оставляя болотно-зеленые пятна на пустой дороге, ведущей в черноту.
– Доброе утро! – бодро крикнул Васька.
Паромщик мрачно кивнул ему и прошел мимо. Васька увязался следом.
– Слышал, твои из Заболотья вышарились. – Помело наотмашь, без предупреждения бил Михаила, кулаком слов по больному, по пульсирующему. – Навсегда али так?
Михаил рыкнул – не может, не хочет отвечать, не будет этого делать.
Васька не успокаивался:
– Дак че, вся деревня уже болтает, что твои все, того…
– Заткнись, – процедил Михаил, готовый вспыхнуть, готовый ответить Ваське настоящим ударом – правым кулаком под левую скулу.
Он представил, как это делает, как врезает Ваське по лицу, как мгновенно краснеет место удара, как Помело воет на всю округу. Стало тошно. Костяшки заныли, будто и впрямь прошлись по скуле.
– Да я-то тут при чем? – не понимал Васька. – Если бают-то, я-то что? Я и гунуть не смею. Я вообще Ирку и Аленку люблю. Жалко, что вышарились, ой жалко-о-о.
Михаил остановился, медленно повернулся к Ваське, зыркнул на него. Тот сжался, голову в плечи втянул, пискнул:
– Понял.
И отстал.
Михаил быстрыми шагами отмерял лесную тропинку, чуть ускорится, и вовсе побежит, подальше от пустого дома, в котором все напоминает об ушедших, об оставивших его, кинувших. О любимых, но, получается, нелюбящих?..
Погода, будто назло, стояла солнечная. Мох у болотины светился, зазывал, обещал быть мягким, теплым. «Ложись на меня, Миша, погружайся, забывайся. Ложись, я успокою тебя, Миша». Местами краснела брусника – еще немного, и можно будет собирать. Кому? В другой день Михаил бы набрал пару горстей, принес Аленке, а теперь некому нести, некого угощать. Во рту стало кисло, словно от недоспелых ягод, Михаил сплюнул на мягкий мох.
Он не хотел брусники – зря краснеет, не хотел солнца – выключите. Пусть бы лил дождь. И вокруг чтоб серость, сырость, грязь, слякоть. Чтоб промокнуть насквозь, до трусов, чтоб капли стекали с рукавов, со штанов, в ботинках хлюпало – чвафк, чвафк. Лягухи чтоб орали противно, а птицы замолкли. Тропинку чтоб развезло, не пройти. Михаил задрал голову – не сбудется, небо высокое-высокое, синее-синее, ни облачка. Солнце обласкало тут же, обогрело щеки, лоб. Михаил спрятался от него под капюшоном плаща.
На лугу перед переправой все та же ненавистная паромщику благодать: разнотравье, цветение, непрерывное жужжание ос, легкий ветерок – видно, как он бежит по траве, уносится в лес. Река вдалеке искрится. Не хватает плеснувшей рыбки или взлетающей утки, чтоб картина стала идеальной. До тошноты.
Михаил морщился, хмурился – этот день был ему противен.
Подходить к туристам и вовсе не хотелось. Для чего? Кому теперь нести заработанное? Но Илюха уже договорился, и компания из четырех парней-студентов толкалась на берегу, ожидая «экскурсовода». Шумные. Веселые. Такие, которые сегодня Михаилу некстати. Высокий патлатый курил самокрутку, рыжий и в кепке шутливо мутузились. Тот, что в кепке, был покрепче, легко сбил рыжего с ног, он свалился и чуть не упал в Шексну. Самый мелкий в очках, словно не из этой компании, стоял в стороне, пытаясь высмотреть церковь, к которой они вот-вот отправятся.
Михаил вздохнул: «Им хоть восемнадцать есть? Юнцы».
В лодке студенты вели себя ужасно: толкались, перебегали с одного конца на другой, отчего лодка качалась, кренилась и два раза чуть не перевернулась. Михаил просил ребят тише, спокойнее, требовал прекратить – без толку. Хотелось гаркнуть на студентов, чтоб расселись по местам, перестали скакать. Нельзя. Туристы. Платят.
Что говорил Михаил о церкви, о Крохино, то мимо ушей студентов – падало в воду, уходило на дно. Паромщик не понимал, зачем они едут к церкви, если не интересуются ни ее историей, ни пейзажем вокруг. Впрочем, тот, что в очках, пытался смотреть по сторонам, напрягался, вылавливая слова Михаила, но они тонули в гоготе товарищей. Он то поглядывал на приближающуюся церковь, то отвлекался на товарищей, улыбался, пытался вставить свою шутку, потом вновь отворачивался к церкви. Михаил подумал, что инициатором поездки был он, но не понимал, зачем очкастый остальных за собой потащил – видно же, что им не нужно.
– Тихо! – не выдержал Михаил. Тут же успокоился, стараясь больше не повышать голос. – Сейчас будем причаливать к церкви. Сядьте по местам и не скачите, может быть опасно.
Студенты неожиданно для паромщика послушались. Расселись по деревянным лавкам внутри лодки, присмирели, лишь хихикали изредка.
На берегу Михаил повторил привычный инструктаж: внутри быть осторожными, кирпичи не дергать, ничего не трогать, на лестницу
