звонила крестнице, но ей отвечал все тот же механический женский голос. Теперь он вместо Иры.
«Абонент находится вне зоны действия сети».
– И что, совсем-совсем ничего не оставила? – спрашивала теть Вера.
– Записку.
– Покажи.
– Ее больше нет.
– Миш, ну надо их искать. Искать надо, – говорила теть Вера, положив свою ладонь на руку Михаила.
– Где? Где я их искать буду? – злился он.
– Я не знаю, – терялась теть Вера. – Она наверняка говорила, куда хочет уехать…
– В Белозерск или в Вологду.
– Ну вот.
– Что ну вот? – стонал Михаил. – Я что – буду ходить по Белозерску и орать: «Ира, выходи»? Поеду в Вологду бродить по улицам, пока не встречу ее?
– Может, объявления развесить? Пропал человек. Два человека, – предложила теть Вера.
Михаил уронил голову на стол, пробурчал в его доски, сквозь щели, к полу – вниз, чтоб не испугать никого этими словами, себя не испугать:
– Не пропали они, а ушли. Сами. Оставили меня, понимаешь, теть Вер? Оставили. Не нужен я им.
– Бог с тобой. Бог с тобой! – шептала теть Вера, не зная, как Михаила поддержать.
Он хлебнул валерианы, запил водой прям из графина и ушел, унося за собой туман – густоту, плотность, пустоту.
В магазине три человека: Лариска и… Михаил не заметил кто.
– Ты знаешь, где Ира? – прорычал он, исподлобья глядя на продавщицу.
– Меня спрашиваешь? Это я тебя должна спрашивать, – сказала Лариска, выкладывая на прилавок батон в целлофановом пакете. – Палыч звонил недовольный, говорит, уволилась одним днем. Ну здравствуйте! А мне теперь за нее в две смены пахать. Интересная, конечно, у тебя жена, я скажу.
Высокая, востроносая, похожая на мышку, Лариска всегда нравилась Михаилу. Он нередко говорил Ире: жаль, что сменщица ее без мужика осталась – ушел к школьной учительнице в Сутлово, а Лариска другого не захотела, так и жила одна вот уже шесть лет. Она хоть и смешная со своим носом и мелкими черными-пречерными глазками, но как-то по-хорошему смешная. Такая, что хочется рассматривать. Даже – любоваться. Красота Лариски была нетипичной, некоторые не могли ее разглядеть. Михаил смог, но сейчас Лариска не казалась ему красивой. Он видел кривой от ухмылки рот, насмешливые глазки, дергающийся нос. Михаил злился на продавщицу, словно Лариска виновата в том, что жена его бросила. Он хотел бы перекинуться через прилавок, схватить ее за тонкую шею, сдавить, тряхнуть – вытащить из нее все, что про Иру знает: что та говорила в последние дни, на что жаловалась, почему уехала.
– Ты ей скажи, что, если объявится, в магазин путь не приходит, – отошла от прилавка Лариска, будто чувствуя намерения паромщика. – Я таких вещей не прощаю. Надо ж так! Столько лет вместе проработать, а она ушла и не сказала мне! Я ее ни разу, слышишь, ни разу не подводила. А она вон меня как! Посреди лета оставила одну в магазине работать! А у меня огород вообще-то. Дети! А мне тут горбаться за двоих. Палыч даже рабочий день не сократил. Ты думаешь, он мне прибавит за переработку? Шиш с маслом, а не прибавка. Тыщонку сверху кинет, и будь довольна, Лариса Витальевна.
– Водки дай.
Лариска замолчала, понимающе кивнула, потянулась к ликеро-водочному прилавку. Не спросила, какой подать – сама выбрала.
– Две давай.
Лариска снова кивнула.
– Сто восемьдесят пять, – сказала тихо, спокойно, словно не возмущалась две минуты назад. – Закусить?
– Есть.
Михаил сграбастал бутылки, прижал к груди – свое, родненькое, не прощаясь с Лариской, вышел из магазина.
Подходя к дому, остановился, поставил водку на крыльцо, направился к навесу, сунул руку под бревно, нащупал купюры. Достал. Смотрел на них как на чужое, как на ненужное – не знал, что ему теперь с этими деньгами делать, на что копить. Чем дольше Михаил держал деньги, тем тяжелее они становились. Положил обратно под бревно навеса. Подумал, что глупо, можно и в дом занести, прятать больше не от кого, но куда прятать – не решил.
На стол поставил стопку. Налил в нее водку, выпил стоя, залпом. Занюхнул футболкой, поморщился. Не стал доставать закуски. Нарезать черного хлеба (Ира принесла), поставить соленые огурцы (Ира солила), достать из морозилки сало (Ира у Петровича купила), положить зеленый лучок (Ира вырастила на подоконнике) – ровно устроить застолье, праздник, когда праздновать нечего.
Михаил сел за стол, плеснул еще водки – чуть-чуть, меньше, чем полстопки. Поднес ко рту и поставил обратно на стол, не смог глотнуть. Предыдущая горела внутри, сожгла глотку, пылала в желудке. Не грела – изводила. Хотелось напиться, забыться, провести вечер в пьяном дурмане, чтоб не помнить об уходе жены, не думать об исчезновении дочери. Ползти потом от стола к кровати. Не доползти. Уснуть на полу, на холодном полу, без одеяла, в одежде – только это и заслужил. Но Михаил не мог. Не умел он пить – разучился, последний раз водку пил лет пять назад на рыбалке, и то под уху, и то один глоток. Зачем две бутылки взял? От выпитой стопки стало дурно, тошно, захотелось стукнуть себя по лбу – дурак такой, ничего-то не можешь: ни жену удержать, ни напиться.
Водочный запах, назойливый, резкий, раздражал. Михаил вылил водку из открытой бутылки на улицу. Жидкость недовольно булькала, проливаясь на землю – зря купил, зря потратил. Вторую бутылку тоже открыл, тоже вылил, тоже булькало. Когда опустела, замахнулся, кинул об забор – хотел, чтоб разлетелась, разбилась, по всему двору осколками. Бутылка глухо стукнулась о доски, упала, покатилась обратно к Михаилу. Он злился: пить не умеет, бить не умеет, ничего не умеет, вот потому Ира от него ушла.
Михаил вновь набрал «Ирочка». Услышал ставшее привычным: «Абонент вне зоны действия». Его действия.
За окном заревела машина. Михаил выглянул: к его дому задом пятилась «Газель». Когда остановилась, из нее выпрыгнул молоденький парень, лет двадцати, в руках бумажки.
– Есть кто дома?
Михаил вышел на крыльцо. Махнул парню.
– Хозяин, принимай заказ, – кивнул тот.
Михаил нахмурился, силясь понять, что ему нужно принять. Парень открыл задние двери «Газели», и паромщик увидел большую прямоугольную коробку и вспомнил, что несколько дней назад заказал новую стиралку. Напрочь стерлось из головы. А ведь звонил в магазин бытовой техники в Череповец, уговаривал оформить заказ без личного посещения, соглашался переплатить за доставку и за то, что предоплаты нет. Менеджер на том конце провода долго возмущалась, потом долго сомневалась, но согласилась, как она сказала: «На свой страх и риск, и потому что жену вашу жалко». Михаил зачем-то придумал слезную историю о
