обжигающие уши.
– Алло.
Голос глухой, далекий, взрослый. Но Помело сразу понял, что это она, но сбился от волнения, сказал:
– Можно Любовь к телефону? Бухгалтера вашего.
Елена Сергеевна, развернувшись к Ваське-Помелу правым ухом, перебирала письма, которые нужно разнести, едва закончится дождь.
– Это я. Слушаю.
– Любочка! Это тоже я. – Васька просипел в трубку. Голос пропал почти.
– Кто я? – Любочка говорила ровно, голос не дрогнул, действительно не узнала.
– Вася.
– …
– Вася из Заболотья.
– Не знаю таких.
И холодные гудки через Васькины уши проникли в нутро, вытолкнули иголку из сердца и сдавили его крепко.
И вот он лежал в морошке опять промокший. Думал, что умирает – как после случившегося жить. Но смерть не приходила. Ей некогда. Есть и поважнее Васькиных дела.
Васька встал и побрел в глушь. Туда, куда и сам не хаживал. Заблудиться в лесах, чтоб навсегда, чтоб искали, если вздумают, и не нашли. Собак, людей, фонарей натащили, кричали «ау», но до Васьки чтоб оно не докатилось. Через топь, которая не засасывает, а только в сапоги заливается. Через темные ельники, что исхлестают иголками лицо до крови. Через поваленные деревья, что цепляются, штаны рвут. Через выкорчеванные пни, запинаясь. Через просеки. Там, где просек уже нет. Там, где ничего уже нет. Шел Васька пропадать. Шел Васька погибать.
И вышел к Алексееву – деревне на другом конце Васькиного леса. Упал он на колени, заплакал. Не дал ему лес сгинуть, вытолкнул к людям: живи, страдай, меня не вмешивай.
18. Стиралка
Дверь подперта поленом. Ветер гонял по двору белый пакет, бил калиткой, гнул кусты. Михаил от забора почувствовал неладное. Словно камень проглотил, а тот провалился до самого живота. Паромщик шагнул во двор. Вместо привычного дочкиного смеха – вороны каркают. Алена не выбежала, не обняла, не спросила, что принес. Михаил сжимал в кармане камешек в виде сердечка – река Шексна обточила, обласковила.
Паромщик вошел в дом. Темно. Будто погасло солнце. Выключилось, когда он перенес ногу за порог.
– Ир?
Дом принял оклик на себя, присвоил звук, втянул его в стены. Съел.
– Ален?
Тишина.
Шкафы, стулья, столы будто замерли, притаились в неловком напряжении: «Нас не трогай, нас не спрашивай, мы ничего не знаем». Пол скрипел тише обычного, стараясь не привлекать внимание.
Михаил, не снимая обуви, прошел к столу. Он видел – там белеет прямоугольник бумаги. Он знал – ему. Он чувствовал – от Иры. Мелкая дрожь внутри, не успокоить. Михаил нервно потер рукой плечо, навис над бумагой – сложенный вдвое листок А4, едва проступают синие буквы. Разглядел «о», разглядел «р». Остальные буквы слились. Паромщик таращился на листок, пытаясь заставить его исчезнуть или, наоборот, – раскрыться, ударить в лицо написанным. Михаил втянул воздух, перестал дышать, одной рукой неловко развернул записку. Водил по ней глазами, не понимая, что читает. Буквы не превращались в слова, слова не складывались в предложения: все плыло, становясь синим пятном. Михаил зажмурился, тряхнул головой, прочитал наконец:
«Миша, прости. Я так больше не могу. Мы уехали.
Ира».
Он вытащил из нагрудного кармана «Нокию». Хотел открыть исходящие, хотел набрать жену. Пальцы попадали мимо кнопок, попадали не на те, дрожали, не слушались. Наконец удалось. «Ирочка» – первый в списке исходящих. Утром Михаил звонил Ире, спрашивал, не нужен ли судак – Илюха в перерыве выудил из озера. Она сказала, что не нужен. Михаил, слушая пустые гудки, вспоминал: говорила жена спокойно, голос не дрогнул. «Нет, не нужен». Потом молчала в трубку, ждала, вдруг муж еще что скажет. Распрощались. Она продолжила собирать вещи. Упаковывала в чемодан свои юбки или Аленкины книжки. Спокойно отказалась от судака. Ей не нужен этот проклятый судак. Ей не нужен Михаил.
Гудки оборвались быстрее, чем должны. Ира сбросила. Михаил набрал повторно. «Абонент находится вне зоны действия сети», – сообщила чужая женщина. Набрал еще раз – вне зоны действия сети. Еще раз – вне зоны. Равнодушный женский голос – автомату нет дела до человеческой беды. Ей нужно лишь сообщить, что абонента больше нет в жизни Михаила. Абонент не хочет с ним разговаривать. Пусть бы он сорвался, этот автомат, расхохотался механически Михаилу в ухо, сказал, что он – олух, неудачник, что от него сбежала жена, когда он считал, что все у них наладилось.
Михаил написал сообщение: «Ира, перезвони». Отправил. Телефон не скажет, когда абонент сообщение прочтет. И прочтет ли. Он положил «Нокию» на стол к записке, словно это ускорит ответ. Михаил перечитал ее, смотрел на слова, надеясь, что они перестроятся, поменяются местами, переставят буквы, расскажут ему другое, не такое больное, не бьющее под дых. Ничего не менялось.
«Прости. Не могу. Уехали».
«Мы». Из всей записки Михаил готов был принять одно слово – «мы». Но больше не осталось никаких «мы». Ира взяла и разделила этот ломоть на «я» и «ты». Половину оставила мужу, половину забрала с собой.
Михаил полагал, что однажды это произойдет, что Ира не выдержит, не дождется, когда он решится оставить Заболотье, последовать за ней, но все же не мог поверить, что это случилось. Ему казалось, что нет причин. Дом можно оставить, Заболотье – тоже, Ире оно давно осточертело. Но Михаила за что? Он же стал меняться, они же только что склеили любовь.
Ира взяла и снова разбила.
Михаил порвал записку на мелкие кусочки, выбросил в печь. Руки его тряслись. Часть обрывков упала на пол, он собрал их, сунул обратно, перепачкался сажей, сел на пол, прислонился к печке. Заплакал. По-мужски: редкими, скупыми слезами, крупными, медленными, они стекали по щекам, оставляя влажные полоски на его сухой коже. Не было ни рыданий, ни всхлипов, ни шмыганья носом. Михаил плакал молча.
Дальше – туман. Перед глазами туман. В голове туман. Михаил брел сквозь него – сначала к теть Вере. Зашел без стука, рухнул на табурет, перепугал хозяйку.
– Ты знаешь, где Ира? – голос грудной, низкий, хриплый.
Теть Вера не знала, что Ира ушла из дома, тем более – куда. Она и крестной ничего не сказала, собрала вещи и исчезла. Забыла на кровати Аленины штаны, расческу и заколки возле зеркала. Вернутся ли за ними? Скажут ли: «Нельзя ничего оставлять, уносить себя из Заболотья следует полностью»? Добавят ли: «Миш, и ты пойдем с нами»?
Теть Вера охала, хваталась за сердце, капала в чашку валериану, предлагала ее Михаилу. Он отказывался. Весь дом теть Веры уже пропах валерианой. Туман в голове густел, уплотнялся. Теть Вера
