на колокольне не залезать. Студенты кивали что болванчики. Едва разрешили пойти внутрь, ринулись наперегонки, тут же позабыв о предосторожностях.
Михаил вздохнул.
Через несколько минут к нему вышел очкастый.
– Вы их извините, – сказал он. – Они хорошие, правда. Просто мы из Череповца приехали. Сначала в Кириллов, потом в Ферапонтово, Белозерск. Они уже устали от дороги, а я все их по церквям и монастырям таскаю. Я б и сам, но машина только у Антохи есть. А к этой церкви я давно хотел. Расскажете мне про нее? А то я ничего из-за парней не услышал.
Михаил начал рассказывать ему о Крохино. Тут раздался вскрик. Одновременно с ним треск, будто все деревья на берегу переломились надвое. С колокольни слетели вороны. Вой нарастал. Казалось, в мире не осталось других звуков – один резкий крик, закладывающий уши, заставивший сердце рухнуть на землю.
Паромщик бросился внутрь. Очкастый за ним. Внутри колокольни под обломками деревянной лестницы лежал рыжий, корчась от боли. Это его крик наполнил колокольню изнутри, поднялся наверх, куда так стремился сам студент, забираясь по лестнице. Студенты испуганно смотрели на друга, по шажочку отступая от него как от прокаженного.
Михаила оглушило. Он, пытаясь перекричать рыжего, одновременно опускаясь рядом с ним, спросил:
– Что случилось?
Паромщик и сам видел, что случилось. Мог бы и предугадать, что студенты не послушают его. Они пропустили мимо ушей требование не залезать на колокольню. Михаил пожалел, что не пошел внутрь церкви с ними. Он укорял себя, но было поздно.
– Он… он полез… Он… он упал, – растерянно твердил высокий. – Он… он сам.
«Отличное объяснение», – подумал паромщик.
– Я это и так вижу, – резко сказал он, ощупывая рыжего.
Потрогал ноги – в порядке. Рыжий никак не помогал Михаилу, не отвечал на вопросы: «Где больно?» Только орал. Из глаз его текли слезы. Михаил стал прощупывать левую руку, рыжий застонал. Дошел до ключицы, рыжий вскрикнул так громко, что паромщик отшатнулся.
– Кажется, ключица сломана, – сказал он студентам.
Михаил аккуратно согнул левую руку рыжего. Парень продолжал стонать, вскрикивать и плакать одновременно. Паромщик стащил с себя футболку, разорвал ее на неровные полоски, связал их вместе и под стоны рыжего перевязал ему руку. Остальные студенты безучастно наблюдали за происходящим, толкались в углу часовни.
– Дак помогите же! – приказал им Михаил.
Очкастый подошел. Несмело.
– Как?
– Нужно его поднять.
Очкастый неумело подсунул руки под рыжего. Тот закричал. Очкастый отпрянул. Рыжий бухнулся обратно на землю:
– А-а-а!
– Аккуратнее, – рявкнул Михаил. – А вы что стоите?
Вчетвером они помогли рыжему подняться. Он все еще плакал, но уже не вскрикивал, а лишь стонал и шипел, стиснув зубы.
Добрели до лодки, осторожно погрузились в нее.
– И никаких лишних движений, – предупредил Михаил.
Он посадил рыжего рядом с собой и тихим ходом отошел от островка с церковью. Старался не разгоняться, чтобы не подпрыгивать на волнах. Рыжий мычал от боли, прикрыв глаза. Остальные студенты замерли.
Только сейчас, приближаясь к переправе, паромщик начал осознавать, что произошло, и волноваться. До этого думал лишь о боли рыжего – как ее уменьшить, как оказать первую помощь. Действовал быстро, не отвлекаясь на эмоции. Теперь же они его настигли. Под ложечкой засосало. Руки задрожали. Михаил глянул на рыжего, на его сморщенное от боли лицо, опущенные уголки губ, руку, перевязанную рваной футболкой. Он знал, как будет действовать дальше: поможет рыжему перебраться на берег, вызовет «Скорую», пока та едет, даст обезболивающее – что-то должно найтись в аптечке паромщиков.
Подходя к берегу, увидел, как его план крошится на мелкие кусочки. У сторожки паромщиков стояли две машины, Михаил их знал – начальство. Приехали без предупреждения. И теперь важные мужчины в неуместных для лета и обстановки костюмах-двойках стояли на берегу, смотрели на лодку, на дрожащих в ней студентов, на Михаила с голым торсом. За ними суетился Илюха, странно таращил глаза, пытаясь передать другу сообщение, которое паромщик не мог распознать.
Михаил вздохнул, постарался собраться, не думать о начальстве – куда важнее осторожно, без лишних движений переместить рыжего из лодки на крутой берег.
– Так, – обратился он к студентам. – Я причалю. Ты, – сказал он высокому, – сойдешь первым и будешь крепко держать лодку, чтобы не качалась. Вы оба спрыгнете следом и будете страховать.
Михаил взял рыжего под здоровую руку и вынес на берег. Рыжий обессилел от боли.
Собравшиеся на берегу молча наблюдали. Лишь Илюха подскочил, попытался помочь.
– Ключица, – предупредил его Михаил.
– Блин, блин, – засуетился Илюха, не зная, что делать.
– «Скорую» вызови, – попросил Михаил.
– Не нужно «Скорую», – только тут вмешалось начальство. – Мы его сами в Белозерск отвезем в травмпункт. Ведите к машине.
Высокий студент возмутился:
– У нас своя машина есть. Мы сами его отвезем.
– И не довезете, – ответил ему Виталий Анатольевич, первый заместитель. – Нет уж. Нам нужно проследить, чтобы друга вашего приняли как следует, оформили как следует, нужную помощь оказали. Все же наш сотрудник виноват в случившемся.
– Он не виноват! – крикнул очкастый. – Леха сам полез.
«Леха, – подумал Михаил. – Вот и познакомились».
Леха промычал нечто похожее на:
– Да, это я виноват.
Никто его не слушал.
Виталий Анатольевич поймал взгляд Михаила и кивнул на сторожку:
– Пройдем.
Илюха испуганно смотрел на друга. Михаил пожал плечами и проследовал за начальством.
В полумраке сторожки Виталий Анатольевич наткнулся на табурет. Выругался.
– Что за дебильный день!
Михаил задвинул табурет под стол. Встал рядом, не зная, куда деть руки. С ними сложно при важных разговорах. Сложить на груди – грубо, нагло. Завести за спину – словно провинившийся. Признавать вину до начала разговора паромщик не хотел. Слабость. Распластать вдоль тела – неловко, безвольно, самое худшее решение. Сунуть в карманы – неуважительно. Он еще и без футболки. Михаил огляделся, сдернул с вешалки плащ, накинул его. Руками держался за края, в готовности запахнуться плотнее.
– Ты понимаешь, что натворил? – наконец спросил Виталий Анатольевич.
Все то время, что Михаил определялся с руками, Виталий Анатольевич молчал. Он всегда так: выжидает, держит долгую паузу, заставляя подчиненных нервничать.
– Да, я…
– Не перебивай. Ты представляешь, какие будут последствия?
Михаил представлял, но смутно, потому что его мысли занимало состояние Лехи: парню больно, а аптечка в сторожке, и они с Виталием Анатольевичем в сторожке, никто не зайдет, пока не закончится разговор, не вытряхнет из серого засаленного тряпичного короба таблетки и бинты, не отыщет «Пенталгин».
– Мы его отвезем в травмпункт и проследим за ним. А ты молись, чтобы эти студентики не накатали на тебя заявление. Но даже если они не накатают, ты
