не прижмёт нас этими прожекторами? — спросил я, готовясь к удару о каменную гряду или к провалу в арройо.
С заднего сиденья Спарки и Пантея — один, опираясь на боевой опыт, другая — на то, что видела, — ответили одинаковыми тремя словами; Уинстон тонко заскулил, соглашаясь.
— Очки ночного видения.
Вы уже, наверное, поняли: сатори — не про меня; у меня не бывает мгновений, когда я в одну секунду постигаю что-то загадочное. Мне нужен учитель и терпеливое изучение муравьёв, птиц и рыб — чтобы понять то, чему одни лишь муравьи должны были меня научить. И даже после рыбы мне нужно время подумать. Но в этой отчаянной погоне по пустыне я внезапно прозрел: ISA знает о нашем психическом магнетизме; значит, им удавалось схватить, запереть и допросить других, подобных нам. Сейчас им было выгоднее преследовать и загнать нас в темноте, чем привлекать внимание возможных свидетелей в хвосте машин на межштатной. Они были уверены, что приборы ночного видения послужат им куда лучше, чем дар, которым мы обладаем благодаря ДНК Ришон из первой вселенной.
Explorer содрогнулся, перескакивая по чему-то похожему на обнажившийся пласт ребристого камня, а затем влетел на участок рассыпчатого гравия, который загрохотал по днищу. Стрелка спидометра ткнулась в тридцать, и я вспомнил старую новость о людях в вертолёте, летевшем вслепую в тумане — прямо в горный склон.
— Держитесь, — посоветовала Бриджет так, словно у нас был хоть какой-то другой вариант.
Когда-то давно.
Мальчик, отец, рыба
Литтон Ормонд умер в двенадцать лет. Его отец наконец-то умер — после того как убил стольких других.
В одиннадцать я спал сном почти мёртвого — сном депрессии — и по собственной воле из постели не вставал.
Муравьи делились на касты и выполняли свои задачи согласно положению, каждый день — как любой другой.
Каждый вид птиц строил гнёзда, не отличимые от гнёзд всех остальных птиц своего вида, ел то же, что ели все остальные птицы этого вида, и предсказуемо растил птенцов.
А теперь сестра Тереза настаивала, чтобы мы изучали рыб.
Одни кормились со дна, процветая на том, что росло на дне озера или пруда. Их устраивал этот пресный рацион, и, по сути, они не обладали способностью думать о какой-то иной пище.
Другие ловили насекомых, садившихся на поверхность воды, поднимаясь к ним и заставая врасплох. Никакого другого пропитания они не искали — да им и не требовалось. В природе никогда не бывает нехватки насекомых, которых выводят батальонами, чтобы они работали и умирали.
Особенно в океане рыбы собирались в косяки в поразительных количествах, совершая внезапные повороты в полном единстве — так же, как сотни воробьёв вдруг поворачивают в полёте разом.
— С меня хватит этих рыб, — сказал я сестре Терезе на третий день наших занятий. — Будь я рыбой, я бы умер от скуки.
— Нет, не умер бы. Рыбы никогда не скучают, — сказала она. — Ты знаешь почему?
— Рыбы глупые.
— Возможно, по сравнению с нами. Но не поэтому им никогда не скучно. Чтобы скучать, Куинн, ты должен уметь представить себя за каким-то другим занятием. А рыба не может вообразить, что она — не рыба, поэтому она просто занимается тем, чтобы быть лучшей рыбой, какой только может.
Я тяжело вздохнул.
— Хотел бы я плавать, как рыба. Хотел бы я часами оставаться под водой. Если бы мог, я бы уплыл глубоко-глубоко, туда, где ты меня не найдёшь, чтобы больше не учить меня про рыб.
— Да конечно мог бы плавать под водой часами. Это называется дайвинг с аквалангом. Или ты мог бы научиться пилотировать самолёт, присоединиться к птицам и взлететь туда, где я не смогу взять тебя за ухо и притащить сюда, в свой кабинет.
— Да уж, только детям не разрешают летать на самолётах.
— Ты не всегда будешь ребёнком, — сказала она, — а рыба всегда останется рыбой, птица — птицей, муравей — муравьём.
Даже оглядываясь назад, спустя столько лет, я не вполне понимаю, как сестре Терезе это удалось, но в тот день, тем разговором, она привела меня к одному из редких сатори в моей жизни.
В ту ночь мне снились муравьи, птицы и рыбы, а утром, когда я чистил зубы, я понял, как Корбетт Ормонд мог убить всю семью своей жены, а потом и собственного сына — и всё же мир мог оставаться правильным в своём устройстве.
Часть четвёртая
380 миль до Мордора
| 25 |
Бриджет так погрузилась в задачу — вести машину вслепую и на скорости, — что под воздействием психического магнетизма казалась почти в трансе.
Всё, что было за лобовым стеклом и в трёх зеркалах, выглядело видением — жуткий, фантомный ландшафт: смутно различимая вблизи меловая почва, словно невещественная, как стелющийся ядовитый туман; озёра темноты вдали; щетинистые кочки странной, насекомоподобной растительности, дрожащие мимо так, будто двигались они, а не Explorer; вертикальные силуэты — настолько бледные и размытые ливнем, что походили скорее не на вздымающиеся скалы, а на проявляющихся духов, укутанных эктоплазмой. Чёрный дождь заливал ночь чернилами, но в отсвете приборной панели капли, разбиваясь о стекло, становились тусклым серебром.
Военный транспорт нёсся вплотную за нами; за рулём сидел кто-то в очках ночного видения, которые, без сомнения, позволяли ему смотреть с уверенностью: в инфракрасном диапазоне всегда есть свет, которого мы без помощи приборов не видим. В зеркале справа, сквозь дождевую пелену, решётка грузовика напоминала оскал призрачной угрозы во сне. Он был так близко, что, ударь Бриджет ногой по тормозу, нас бы догнали в зад с такой силой, что топливный бак разорвало бы; когда бы мы опрокинулись и покатились огненным шаром, какая бы сила ни избрала нас быть aluf shel halakha, она была бы ужасно разочарована.
— Ох, дерьмо! — воскликнула Бриджет.
Предчувствуя угрозу ещё до того, как она проявилась, она резко выкрутила руль вправо — в тот миг, когда справа налетел второй вездеходный транспорт и пронёсся мимо нас так, будто водитель собирался протаранить Explorer. Если эта машина и впрямь была так бронирована, как казалось, она могла бы ударить нас в бок — Т-образно — и сама при этом почти не пострадать, как и те, кто сидел внутри.
Мне было очевидно четыре вещи. Во-первых, ISA было
