за жизнь. Агентство в Финиксе, через которое оформляли усыновление, уже закрылось, а большая часть их документов сгорела при пожаре. Женщина, которая занималась размещением детей, согласилась помочь. Она нашла в уцелевших бумагах имя моей матери — Хезер Ин-уэн Хан. Но я так и не смогла найти никого с таким именем — и вообще никаких записей о том, что такой человек когда-либо рождался в Аризоне.
Настроение не щадило и Бриджет.
— Но почему нас лишают корней, которые дают чувство принадлежности — месту, времени, людям?
— Я задавалась тем же вопросом, — сказала Пантея, — и пришла к двум ответам, хотя не знаю, верен ли хоть один — или, может быть, верны оба. Во-первых, работа, к которой нас выбрали, потребует научиться спокойно жить без корней, потому что мы будем кочевниками: идти туда, где нужно, чтобы встречать Нихилим.
Мне удавалось примириться с нашей невероятной миссией отчасти потому, что в награду я получил не только Бриджет Рэйнкинг, но и её подлинную привязанность. Но меня отрезвляло — если не сказать, подавляло — другое: чтобы служить человечеству, нам придётся в какой-то мере быть от него отделёнными. А я, в конце концов, люблю людей и всегда думал о себе как о человеке настолько же потенциально благородном, как лучшие из них, и уж точно настолько же глупом, как все они. Я не хотел чувствовать себя… отдельно, оторванным.
Эта тревога усилилась, когда Бриджет попросила Пантею назвать вторую причину, по которой наше происхождение столь загадочно.
— А что, если Хезер Ин-уэн Хан, Коррин Рэйнкинг и неизвестная молодая женщина, оставившая люльку Куинна на той трассе, не были нашими матерями? — сказала ясновидящая. — Что, если они были лишь сосудами, суррогатными матерями, через которых нас привели в мир, и у нас с ними нет общей ДНК? Я подозреваю, что в базовом биологическом смысле у нас нет ни отца, ни матери; что нас создали — сконструировали — неким таинственным творцом; и что последовательности в нашей ДНК, которые пугают власти, принадлежат не внеземной расе, а Ришон первой вселенной. Если в нас есть генетический материал, дающий нам ослабленную версию особых даров той расы — до того, как она возгордилась и уничтожила свой мир, — если у нас нет биологических корней в этом мире, то, может быть, мы не источаем запах добычи, если так можно выразиться. Нихилим не распознают нас как потенциальные цели. Потому что их к нам не тянет — ни чтобы убить, ни чтобы заставить страдать. Мы их вовсе не волнуем — и потому, следовательно, мы можем выслеживать их.
— Тревожная мысль, — сказал Спарки.
— Я не хотела, чтобы она прозвучала тревожно, — заверила его Пантея. — Я предлагаю её лишь затем, чтобы мы лучше понимали самих себя.
— А я хочу мать, — сказала Бриджет — не жалобно, а с такой серьёзностью, что было ясно: для неё это важно. — Даже если я никогда не встречу Коррин, даже если встречу и она мне не понравится — что вполне возможно, — я всё равно хочу верить, что однажды она вернётся; что хотя бы шанс есть — прикоснуться к ней, обнять её. Может быть, спросить, почему она ушла. Хотя я подозреваю, что у неё не будет хорошего ответа.
Пантея ей сочувственно кивнула.
— Мне повезло: у меня были приёмные родители, которые меня любили. Мне легче, чем тебе, допускать, что мы можем быть… чужаками вот так, в самом фундаментальном смысле.
Почти всю жизнь я фантазировал о своих родителях — не всегда разумно. Например, в моём воображении мать иногда была бывшей супермоделью, чьё лицо чудовищно изуродовало несчастным случаем. Обнищав и не будучи в состоянии показаться на людях, не вызвав при этом выкидышей у беременных и такого ужаса у детей, что их пришлось бы до конца жизни держать в лечебницах, она совершила самоотверженный поступок: оставила меня на трассе, чтобы меня нашли, а сама ушла из цивилизации и поселилась в монастыре, ходя с мешком на голове. Иногда я представлял, что отец — знаменитый актёр или мафиозный босс; или миллионер с амнезией, который начнёт искать меня, когда вспомнит, что я существую; или тот парень, что изобрёл лучшую в мире подушку и продал на миллионы в рекламных роликах по кабельному ТВ.
Если Пантея права, мне будет жаль, что больше нельзя потакать таким фантазиям. Но меня посетила и вторая причина для уныния.
— Это значит, что мы не люди?
— Нет, — сказала Пантея. — Даже если то, что я вижу как ясновидящая, верно, мы, конечно, люди. Разница лишь в том, что нас, возможно, сконструировали — в лаборатории или где-то ещё, за пределами простого понимания, — а затем ввели в мир через суррогатных матерей, которые, возможно, не до конца осознавали свою роль.
— Это звучит не совсем по-человечески, — сказал я.
— Суррогатные матери существуют десятилетиями, — сказала Пантея. — Они помогли многим парам, когда жена физически не могла выносить собственного ребёнка. Часть нашей ДНК — наши особые способности — может происходить от Ришон первой вселенной, но и они тоже были людьми.
— Пока не выродились в Нихилим, — сказала Бриджет.
— А это не означает, что ты, Куинн и я тоже обязательно станем нравственными, а затем и физическими вырожденцами. Многие Ришон этой второй вселенной уже далеко продвинулись по этому пути. Нас посеяли в этом мире, чтобы помешать их дальнейшему скольжению к апокалиптической катастрофе — по крайней мере той, к которой их подталкивают и которой им помогают Нихилим.
— Я не хочу быть одним из «Людей Икс», — сказал я. — Слишком уж много ангста в том, чтобы быть одним из «Людей Икс». Это ещё как-то работает, если ты такой же красивый, как Хью Джекман, — да и то не особо. И вообще «Люди Икс» уже не делают больших касс.
Не знаю, был ли Спарки раздражён нами всеми или только мной, но ответил он резко:
— Как бы ты ни попал сюда, ты человек, Куинн. И ты человек, Бриджет. Твои особые таланты идут с обязательством — серьёзным. Вы оба обязаны использовать их ради цели, ради которой вам их дали: долг перед своей страной, миром, человечеством. К долгу нельзя относиться легкомысленно. Хватит нянчиться с собой — и тащите задницы в строй.
Мне хочется думать, что я бы и сам вскоре перестал нянчиться, но
