наступившей тишине было слышно, как она перевела дыхание.
— А ещё там было предупреждение. Что скоро он покажет всем — и что он существует, и что с ним сделали. Что он воздаст равным за равное. И что пощадить её при этом он не сможет.
Менкхофф ждал, что она продолжит. Когда этого не произошло, он наконец сказал:
— Всё это звучит крайне необычно, признаю. Но такое письмо мог написать кто угодно — какой-нибудь сумасшедший, которого она, возможно, действительно знала в юности.
Вибке Пфайффер кивнула.
— Да, мог. Но есть кое-что ещё.
Она снова отпила воды, поставила стакан и уставилась на него. Секунды тянулись, и возникшая пауза быстро сделалась невыносимой.
— Да? — произнёс Менкхофф, побуждая её говорить.
— Ева рассказала мне, что её брат исчез ещё за день до этого так называемого несчастного случая.
Она снова замолчала на мгновение.
— Она видела, что его не было в машине, когда мачеха вместе с Инге поехала на Рейн — кататься на каноэ.
ГЛАВА 49.
Бетон. Снова бетон — первое, что увидела Ева, открыв глаза.
Но на этот раз ракурс был иным. Она лежала на полу, вплотную к стене, и разглядывала пористую, грязно-серую поверхность с расстояния нескольких сантиметров. Со стоном приподнялась. Ощущение было странным. Она опустила взгляд — и вскрикнула.
Она была обнажена.
Как такое возможно? Ведь только что на ней была вся одежда.
Холод обрушился на неё разом — в помещении стоял ледяной холод. Ева скрестила руки на груди, прижала их к телу и испуганно огляделась. Она находилась примерно в том же месте, где очнулась в первый раз, хотя до этого стояла прямо перед гробом…
Гроб!
Сердце загрохотало в голове. Одновременно прошиб пот — несмотря на то что её колотило от холода, — и к горлу подкатила тошнота.
Гроб стоял посреди комнаты с откинутой крышкой, а внутри…
Ева застонала. Женщина. В гробу лежала мёртвая женщина — она помнила отчётливо. Та была обнажена, и…
— О Боже, нет, — прошептала Ева, инстинктивно вжимаясь в угол.
Женщина была обнажена. Точно так же, как и она сама.
— Нет, нет, нет… — Голос прозвучал хрипло.
Она подняла руки, прижала ладони к ушам, опустила голову. При этом завалилась набок, ощутив жёсткий, ледяной пол каждым сантиметром кожи, и свернулась в позу эмбриона.
— Нет, я не хочу умирать, — прошептала она.
— Я не хочу умирать! — закричала в следующую секунду, зажмурившись, ещё сильнее вдавливая ладони в уши. — Неееет!
Дыхание сбилось… Она плакала, поперхнулась, закашлялась. Плакала.
Постепенно холод снова дал о себе знать. Её трясло так сильно, что кожа тёрлась о шершавый пол. Ева приподнялась — сначала немного, потом выпрямилась, снова прижав скрещённые руки к груди.
Но встать на ноги не получалось — судорожная дрожь раз за разом скручивала тело. Её взгляд был намертво прикован к гробу.
Она помнила: на груди мёртвой женщины лежала табличка. Послание для неё? Разумеется, послание для неё. Ей нужно…
Ева не решалась додумать эту мысль до конца. Ей нужно… подойти к гробу. Посмотреть, что написано на табличке. Может быть, подсказка? Что-то, что поможет выбраться из этой дыры?
Но та женщина… Ева была уверена: она не вынесет вида мёртвого тела. Скорее всего, тут же снова потеряет сознание.
Что делать? Попробуй, Ева, — заклинала она себя. — Это твой единственный шанс. Ты должна попробовать.
С огромным усилием ей удалось оторваться от бетонной стены. Она сделала первый шаг — и замерла, подгибая ватные колени, скрученная новым приступом дрожи.
Её глаза снова обшарили потолок и стены в надежде найти объектив камеры — чтобы заговорить с ней, нет, чтобы умолять. Но она не нашла ничего.
— Мануэль? — произнесла она робко, продолжая обшаривать взглядом комнату. — Это ты, Мануэль?
Голос окреп.
— Пожалуйста, если… если ты где-то здесь, Мануэль, прошу тебя… Я ведь всегда заботилась о тебе, когда она так жестоко мучила тебя. Я ничего не могла с этим поделать. Только остужала твои раны и обнимала тебя, когда ты так ужасно плакал. Когда тебе было нестерпимо больно, ты лежал у меня на руках, Мануэль, и я пыталась тебя утешить. Ты разве не помнишь? Больше я ничего не могла сделать — я ведь сама была ещё ребёнком. Ты слышишь меня, Мануэль? Пожалуйста, не делай этого со мной. Пожалуйста. Я больше не выдержу, поверь мне. Я теряю рассудок, я чувствую это. Пожалуйста, прекрати.
Она сосредоточилась на дрожи своего тела. Стук зубов звучал как затяжная автоматная очередь. Ева стиснула челюсти, напряжённо вслушалась — сама не зная, во что. В ответ?
Ответа не последовало. Тишина.
Она собрала всё мужество, какое ещё оставалось. Нужно было сделать ещё один шаг — к гробу. Она должна была узнать, что написано в послании.
Но в тот самый момент, когда она оторвала ногу от пола, тело снова свело судорогой — настолько мощной, что Ева потеряла равновесие, качнулась вбок и рухнула на бетон: сначала плечом, потом головой.
Она вскрикнула от боли и какое-то время лежала оглушённая, прежде чем осторожно попыталась пошевелиться. Правое плечо послало сквозь всё тело раскалённую стрелу, вырвав из горла звук, который и ей самой показался нечеловеческим.
Я сломала плечо, — подумала она, и волна паники накрыла с головой.
Что, если она больше не сможет встать? Что, если ей суждено лежать здесь, на этом полу, пока она не умрёт от жажды или пока кто-то не войдёт и не убьёт её? Всего в трёх метрах от гроба, в котором лежит мёртвая женщина. И послание — для неё.
Нет!
С отчаянной решимостью она рывком перевернулась, оказавшись на здоровом плече. При этом выкрикнула свою боль — слёзы хлынули по щекам. Правую руку она больше не чувствовала. Та висела как нечто чужеродное, наискось пересекая грудь; запястье было неестественно вывернуто, кисть лежала перед ней на полу — словно кто-то небрежно её отбросил.
— Мануэль, — попробовала она снова. — Пожалуйста, помоги мне. Ты разве не помнишь — я ведь столько раз помогала тебе. Что бы она с тобой ни делала, я бы приняла всё на себя, поверь мне. Я и сама не знаю, почему она мучила только тебя. Меня она ненавидела — потому что я не была её ребёнком, я уверена в этом. Но мучила она только тебя, своего родного сына.
Она несколько
