перед ним. Спиной ко мне. Голова опущена — словно она заснула стоя. Я окликнул её — никакой реакции. Она просто стояла, и плечи её мерно поднимались и опускались в такт дыханию.
Я поднялся и подошёл к ней. Ну а дальше всё произошло в одно мгновение — она резко развернулась, и наступила темнота.
— Она ударила вас стеклянной фигуркой, которая стояла на вашем столе, — пояснил Менкхофф. — Вам повезло, что вы остались живы.
— Да, я знаю.
— Скажите, как вы полагаете — возможно ли, что брат Евы действительно жив?
Ляйенберг помедлил.
— Тут мне придётся кое-что предварительно пояснить. Родители, которые истязают своих детей, со временем, как правило, делают это всё более жестоко. Им мерещится враждебность во всём, что делает ребёнок, и они отвечают на это ещё большим насилием. Исследования показывают, что некоторые из таких родителей испытывают агрессию, уже просто когда ребёнок находится в одной с ними комнате.
Нередко к истязаниям примешивается сексуальное возбуждение. Это подобно наркотику: со временем требуются всё большие дозы, чтобы достичь прежнего эффекта.
Когда наступает момент, за которым наращивать степень насилия уже невозможно, они либо убивают ребёнка, либо ищут иной путь выхода на следующую ступень. Один из таких путей — передача ребёнка чужим людям.
Он посмотрел на них обоих — прямо, не отводя глаз.
— Исходя из этого… да, вполне возможно, что брат Евы жив. Но если это так, то даже я, как психиатр, предпочёл бы не знать, через что ему пришлось пройти. Потому что не уверен, что смог бы вынести это знание.
— Благодарим вас за то, что попытались нам всё объяснить, — сказал Менкхофф. — Хотя признаюсь, что вся эта история с диссоциативным расстройством звучит для меня весьма… необычно.
Ляйенберг чуть приподнял забинтованную голову. Голос его стал ещё твёрже — почти стальным.
— Если Мануэль Россбах действительно жив, можете быть абсолютно уверены: такие понятия, как сострадание или чувство вины, для него столь же чужды, как уважение к чужой жизни или страх перед смертью. Он ни перед чем не остановится.
Пауза.
— И если это он похитил Еву Россбах — у неё практически нет шансов.
ГЛАВА 54.
Ева не отрываясь смотрела на фотографию — не в силах отвести взгляд от ненавистного лица.
На снимке мачеха выглядела так, словно была не способна обидеть и мухи. Казалось, она прямо-таки издевается над ней этим своим нарочитым невинным взглядом.
— Зачем ты это со мной делаешь? — произнесла Ева, обращаясь к фотографии, но имея в виду Мануэля. — Зачем ты меня так мучаешь? Это ведь она делала с тобой всё это, снова и снова. Я же всегда пыталась тебе помочь. Почему? Почему ты так поступаешь?
Она по-прежнему не могла оторваться, заворожённо глядя на снимок, а перед её внутренним взором всплывали картины детства.
В каждой из этих картин перед ней стояла мачеха. Рука сжата в кулак или занесена для удара с каким-нибудь предметом, лицо — каменное.
Но по непостижимой причине удар так и не обрушивался. Не мог обрушиться — потому что всякий раз, когда это происходило, Ева внезапно, в долю секунды, оказывалась где-то в другом месте: у себя в комнате или ещё где-то в доме. Словно её желание просто исчезнуть каждый раз исполнялось именно в нужный момент.
Часто после этого болело всё тело — наверное, от одного лишь страха, что её могут ударить.
Она помнила, как в детстве была твёрдо убеждена, что умеет колдовать — переноситься в безопасное место, едва запахнет опасностью. Когда повзрослела — перестала искать объяснение этому феномену. Главное ведь было в том, что она обладала способностью ускользать от того, что эта женщина раз за разом творила с её маленьким братом.
Картины поблёкли, вновь уступая место этому лицу, которое…
…эта проклятая рожа пялилась на Бритту, будто всё ещё была живой.
— Эй, ты же сдохла, …мамочка. Забыла? — рявкнула Бритта, и слово «мамочка» она буквально выплюнула.
Она отвернулась — и в тот же миг вскрикнула: боль в правом плече полоснула так, что перехватило дыхание.
— Чёрт!
Осторожно потянулась к плечу, но тут же оставила это. Руку можно было списать со счетов.
Как эта тупая корова умудрилась такое сотворить?
И вообще — где она?
Бритта огляделась, крутанувшись на месте.
— Какого дьявола… Я же знаю эту дыру!
Тут её взгляд упал на гроб.
— Ах вот, значит, до чего уже дошло.
Она окинула взглядом остальное пространство.
— Ну что, ублюдок? Скоро добьёшься своего?
Она произнесла это обычным голосом — спокойно, без малейшего волнения. Он её услышит.
— Ты её уже почти дожал, да? Она уже…
…что… Ева замерла.
Только что ведь она смотрела на фотографию.
Теперь же её взгляд упирался прямо в гроб.
Гроб.
Ева подумала о мёртвой женщине — и вдруг разрыдалась. Она должна лечь в этот гроб, рядом с холодным, мёртвым телом. Он потребовал этого. Иначе — убьёт.
Но она не сможет. Она сойдёт с ума — знала это наверняка. Одна только мысль об этом…
…вдруг стала такой реальной, такой…
Темнота. Абсолютная чернота.
Совсем близко — стенки, она ощущала их. Воздух пах приторно, тошнотворно…
Гроб. Она в гробу!
Сердце мгновенно сорвалось в бешеный галоп, заколотилось о рёбра. Она попыталась пошевелиться — не вышло. Всё было как-то… Она лежала неровно. Боль в плече пульсировала.
Её левая рука легла на что-то мягкое. Ледяное.
Ева ощупала, сжала пальцы — и вцепилась в плотную, холодную плоть.
В тот же миг она осознала, на чём лежит.
Она разинула рот — и закричала навстречу безумию.
ГЛАВА 55.
Менкхофф ударил кулаком по приборной панели.
— Чёрт возьми, я понятия не имею, где нам искать! Мы же не можем наугад прочёсывать каждый лесной массив во всём Кёльне силами целых рот!
Райтхёфер то и дело бросала на него короткие взгляды.
— Мы ведь ещё не получили подсказку.
— Что?
— Ну, записку с указанием — ту, что этот мерзавец дважды присылал нам после того, как похищал женщину и закапывал её.
— Да, и обе женщины были мертвы, когда мы находили их после получения этой подсказки. Уже забыла?
— Нет, не забыла, но именно это я и хочу сказать. Мы пока не получили от него никакого сообщения — значит, шансы, что она ещё жива,
