Екатерина Павловна, которая тогда была просто девочка Катя, играла с ребятами в прятки. Дело было в деревне, на улице, летним вечером. Солнце уже начало садиться, легкий ветер шелестел листвой, и каждый из детской компании должен был найти укромное место, чтобы его искали как можно дольше. Если найдут – исполняй желания. Беги до леса, жуй подорожник, изображай петуха, вставай в бочку с ледяной водой… Прятались всюду – в сараях, на деревьях, в зарослях, «однажды один компактный мальчик даже залез в собачью конуру».
– Нашли? – вдруг спросил я.
– Конечно, – отозвалась Екатерина Павловна. – Еще как нашли.
И вот много лет назад, когда нас не было даже в прогнозах, настала очередь прятаться девочке Кате. И она спряталась. В переулке между домами.
– Там были заросли вишни, переулок заканчивался тупиком, никому и в голову не пришло меня там искать. Это было слишком легко, почти на виду.
– Тебя нашли, ба? – спросила Герда, отставив чашку с косточками.
– Нет. Они меня не нашли. Я сидела прямо у них под носом, под вишневыми деревьями, а они ходили вокруг и ничего не замечали. Хотя, может быть, просто стемнело.
В тот вечер Катя просидела в укромном месте до полуночи. Уже все разошлись по домам, забыли про игру, а она все сидела, ела вишню и ждала. И звезды были рассыпаны по ночному небу, и комары кусали, и собаки лаяли, звеня цепями. Катя сидела и ждала. Ей было обидно. Ей так хотелось показать, какое прекрасное невидимое место она нашла! Рассказать, как странно и смешно было сидеть на корточках и смотреть сквозь листья на тех, кто ищет, и как она чуть не схватила того, кто прятался в собачьей конуре, за руку – так близко он стоял и ничего не видел!..
Но никто не видел ее победу. Наконец она встала и пошла к своему дому.
– Мне было грустно. Наверное, тогда заканчивалось мое детство, – сказала Екатерина Павловна.
– А собака? – спросила Герда. Она уже не ела вишню. – Расскажи про собаку.
– Хорошо. Это вторая история с вишней, – начала Екатерина Павловна и погладила пальцами свои часы. – Была у меня собака. Мне было тринадцать лет, почти как вам сейчас. Собаку звали Марк, овчарка, настоящий породистый немец. Он прожил долгую собачью жизнь и был моим другом. А потом, как любое живое существо, умер. И мы похоронили его под вишневым деревом.
– И каждый раз, – продолжила Герда, – когда ты собирала ягоды или просто смотрела на цветущее дерево, говорила: «Привет, Марк!»
– Да, – «серебряная» девочка Катя улыбнулась. – В вишне что-то такое есть. Важное. Печальное. Почему бы Чехову не написать пьесу про яблоневый сад? Или грушевый? Нет, он написал про вишневый. Ну, вы еще это будете проходить. – Она встала и пошла на кухню ставить чайник.
– Всю жизнь преподавала литературу, – прошептала мне Герда.
– Я понял.
Чай мы ждать не стали, а пошли болтаться по городу. Вдвоем. Теперь я знаю, почему Герда просит нарисовать ее с вишней. Потому что ей нравятся вишневые истории.
8 августа, суббота
Список того, что нужно сделать
Прикрепить к стене и подписать все, что валяется на столе. Ладно, не все. Хотя бы что-то.
Сходить с Гердой в супермаркет и попробовать еще раз почувствовать запах миндаля.
Еще раз прокатить Герду на тележке.
Придумать номер для выступлений в больнице. Яркий и захватывающий.
Выяснить, где можно научиться звонить в колокола.
Сказать Рите, что ей не обязательно быть невестой, чтобы на нее смотрели и фотографировали.
Научиться делать «птичку», «стенку» и «падающую башню».
В следующий раз, когда встречу деда-буддиста, познакомиться и спросить, не нужна ли ему помощь.
Нарисовать у мамы в руке тарелку, а не лепешку.
Раскрасить рисунки. Нет. Раскрасить один рисунок и посмотреть, что получится.
Разрешить Ей подолгу стоять у карты мира в моей комнате.
Попробовать нарисовать «Герду с вишней».
Выяснить, куда деваются одноразовые контейнеры для еды и вообще весь мусор.
Научиться падать так, как надо.
Похоронить свиристеля. Желательно под вишней.
Найти в городе прачечную, как в кино, с диванами.
Вынуть из рамки на ее столе мой снимок в заячьей шапке и вставить туда себя в роли Лоренцо.
???
10 августа, понедельник
Про ирисы
Сегодня утром, часов в десять, позвонила Герда.
– Где ты живешь? – спрашивает меня.
– Я? – Это не потому, что я не понял, а потому, что страшно удивился ее звонку.
– Ты. Говори адрес. Быстро.
Через полчаса Герда давила пальцем на белую кнопку нашего звонка. Зашла. Поздоровалась с мамой. Ни слова не говоря, прошла на кухню. Посмотрела в окно. Взяла стакан, налила воды. Выпила его. Все это – не говоря ни слова.
Мы стояли и тоже молчали. Как будто у нас такое каждый день случается и мы привыкли к тому, что откуда ни возьмись врывается девчонка с синими волосами, молча проходит на кухню, оглядывает из окна достопримечательности и пьет воду.
– Здравствуйте, – еще раз сказала Герда маме, наверное забыв, что уже здоровалась. – Я к Федору по делу.
– Очень хорошо, – почти не удивившись, ответила Она. – По делу так по делу. Проходите.
И мы пошли ко мне, в комнату с полосатым диваном, гитарой, балалайкой и письменным столом. На столе все еще лежали пуговицы и остальной мусор, на который Пашка возлагал большие надежды. На Герде было красное платье с большими карманами. Она села на стул и достала из кармана книгу. Вот что значит «карманное издание», подумал я. Надо шить одежду с карманами, в которые обязательно поместится книжка.
На обложке было написано: «Письма к брату Тео». И напоминающий мне кого-то портрет. Мужчина с рыжей бородой, в желтой соломенной шляпе, на синем фоне.
– Читал? – спросила Герда.
– Нет. А что это?
– Это письма Винсента Ван Гога своему брату Теодорусу, более известному как Тео.
Я снова взглянул на обложку. Теперь я его узнал. Обычно, когда говорят о Ван Гоге, показывают его автопортрет с трубкой, в шапке и с перевязанным ухом. А это – обычный человек в шляпе, только взгляд пристальный и хмурый.
– Здесь письма разного времени. Из Парижа, Лондона, Брюсселя, Гааги, Антверпена. И последние – из больницы Сен-Реми и из Овера, где он умер.
Она остановилась, провела пальцем по желтому срезу страниц.
– Федя, он был гений. И он так страдал, как нам и
