но, наоборот, по нраву. На миг мне показалось, что он задержал взгляд на моем пакете. Мне не пришло в голову проверить, не значится ли на нем название магазина, и я очень надеялся, что нет.
Полицейский чуть наклонился ко мне.
– Адрес я дать не могу, – сказал он с улыбкой, – но… – Он задержал на мне взгляд. – Я тебя знаю. Ты ведь внук Стокса?
Я кивнул.
– Вот! Я тебя ребенком помню. А теперь – лицо, осанка… Вылитый Феликс в молодости!
Мы немного потолковали: он говорил о печальном конце деда, я – о матери. Он знал, что нас обокрали дважды за короткое время, – слышал от сослуживцев. Я рассказал ему про два телевизора и остальные вещи. Мимо нас сновали потеющие в форме полицейские.
– Где нашли склад? – попробовал я снова.
– Это секретная информация.
Он все еще улыбался. А потом выразительно постучал ногтем по стеклу стойки, за которой стоял. Я еще раньше заметил под стеклом карту города.
– Вот как… – сказал я. – Тогда зайду как-нибудь в другой раз.
Я покосился на то место, куда указывал его палец, увидел то, что хотел, и вышел.
ПО ДОРОГЕ обратно в центр я миновал парикмахерскую Надин. Дверь стояла нараспашку, и я заглянул внутрь.
– Лукас! – воскликнула Надин.
В салоне было пусто. Надин читала журнал из стопки для клиентов, обмахиваясь выпавшей страницей.
– Привык к новой стрижке?
Я отвел в сторону занавеску от мух и переступил порог.
– Мне бы покороче, – сказал я.
– Еще короче?
– Чтобы везде было так же коротко, как на затылке. Без челки и на макушке побольше срезать.
– Я думала, тебе понравилось.
– Челка вечно лезет в глаза, – сказал я. – Вид дурацкий, девчачий.
Она встала и подошла ко мне. Я вспомнил об их с матерью телефонном разговоре. Взгляд Надин был ясным и дружелюбным. И не скажешь, что она что-то скрывает. Она взяла меня за подбородок и зачесала челку назад и вбок. Отступила, чтобы хорошенько меня рассмотреть. Легким толчком в плечо развернула меня к зеркалу.
– Глянь-ка, – сказала она. – А если так?
Я чувствовал себя обманутым. Своим молчанием она врала мне.
– Еще короче, – ответил я.
– С короткой стрижкой ты будешь выглядеть серьезней. Не по-мальчишески, как сейчас.
– Стригите.
Пистолет я осторожно положил под сиденье, задвинув подальше, чтобы Надин случайно не задела его. Сел в кресло и вытянул ноги.
Она взяла ножницы и расческу и покрутила их в руках, прежде чем подойти ко мне.
– Или хочешь машинкой? – спросила она.
– Да-а-а! – отозвался я, словно она предложила мне что-то особенно приятное.
От вибрации машинки мышцы шеи расслабились, по коже побежали мурашки. Мне внезапно захотелось положиться на ход событий, не задавать никаких вопросов, пусть все сложится само собой. Но я тут же взял себя в руки.
Подтянув ноги, я выпрямился и сказал:
– Я виделся с Кейтлин.
– Правда? – оживилась она. И словно испугавшись своего громкого голоса, прочистила горло и ровным тоном добавила: – Чудесно!
– С тех пор чего только не произошло. Я многое узнал про деда.
Надин молчала.
– О прошлом, о том, что тогда случилось. Раньше никто мне ничего не рассказывал.
– Ничего? – не выдержала она.
– Большинству эта история известна. Вам ведь тоже?
– Э-э… ну в общих чертах.
– Мне мама все объяснила.
Надин отвела от моей головы машинку, и та продолжала гудеть у нее в руках. Свободной рукой она принялась, не глядя, стряхивать с моих плеч обрезки волос на пол.
– Мама? – хрипло переспросила она, с силой шлепая меня по плечам, словно желая сделать мне больно.
– Ну сначала Кейтлин. Она показала мне подвалы. Теперь я знаю, почему в картинах деда так много света.
– Да… – задумчиво пробормотала Надин. Она оперлась на другую ногу, глубоко вздохнула и вроде как успокоилась. – Да, наверно. Мне это никогда не приходило в голову.
Она опять поднесла машинку к моей голове, но тут же отдернула, словно передумав.
– А что Кейтлин тебе рассказала? – спросила она. В зеркале я увидел в ее взгляде подозрение.
– Да все! – легко соврал я. – Она и газетные вырезки мне показала.
– Неужели?
– И я многое понял. Почему сестра Беата по-прежнему держит гусей. И почему раньше, когда мы с Кейтлин были маленькие, сестра не хотела, чтобы мы вместе играли.
На этом я остановился. Больше сказать мне было нечего. Дальше начинался тонкий лед. Разговор мог свернуть в любую сторону. Я мог ляпнуть что-то не то и выдать себя. Она могла задать вопрос, на который у меня не было ответа. Мы все время поглядывали друг на друга в зеркале, быстро, украдкой, потому что боялись смотреть друг другу в глаза.
– Надо же! – сказала она.
– Неслабо, а?
– Да уж… И все это время ты ни сном ни духом?
– Ну все думали, так будет лучше. Мама считает меня слишком чувствительным.
– Да, история жуткая.
– Это точно.
Я отчаянно тер под накидкой вспотевшие руки. Надин опять принялась за бритье. Волосы были уже короткими, и дело шло быстро. Нужно было срочно что-то придумать. Позволяя ей расспрашивать, я только зря рисковал и не узнавал ничего нового. Нужно бы придумать вопрос – нейтральный, на котором нельзя попасться… Но она меня опередила.
– И как? – спросила она. – Что ты теперь про все это думаешь?
– Что меня все это время обманывали, – ответил я с облегчением. Разговор повернул в нужную сторону.
– Нет, я про твоего деда. Твое отношение к нему поменялось?
Я онемел. Это был один из тех трудных вопросов, которых я страшился. Почему поменялось? Что же все-таки произошло? Как выпытать это у нее? В зеркале я увидел, как к моей голове прилила кровь, окрасив ее до кончиков ушей.
– Твоя осторожность вполне понятна, – кивнула она.
Ее слова напомнили мне разговор с Алексом и Бенуа, и я тут же нашелся:
– Нет-нет, за него мне не стыдно, если вы об этом, – сказал я, внутренне поздравляя себя. – Дед поступил по закону и в интересах страны.
– Вот это верно, тут ты прав. Человек отвечает за свои поступки, но последствия этих поступков не всегда способен предвидеть. Да и что он, в конце концов, сделал? Сообщил куда надо о нелегальной деятельности, так ведь?
– Да, конечно, – уверенно ответил я. – Не более того.
– Потом, ясное дело, поползли всякие слухи.
– Слухи?
– Ну да. Про сестру Беату, про то, почему ее не тронули. Чего только не навыдумывали: будто бы ее специально выманили из монастыря, условившись с немцами. Ничему не верь! Это все злые языки, только и норовят навредить ближнему.
Когда я вышел
