никакого желания. Я улыбнулся, но они этого не заметили, потому что не смотрели мне в лицо.
– Не гони, – сказал первый.
Они перебросились парой фраз по-арабски. Случись это на обычной улице – самый подходящий момент спокойно повернуться и уйти. Но не в тупике. Парни стояли вокруг меня полукругом. В нескольких метрах за моей спиной высилась стена опечатанной фабрики.
Я сделал шаг вперед, надеясь пройти между ними, но они мгновенно и одновременно пришли в движение. Словно по условленному знаку, по телу каждого пробежала дрожь, спины и плечи едва заметно распрямились, и, когда я сделал второй шаг, круг сомкнулся. Деваться мне было некуда.
– Он разговаривал с легавыми, – сказал один.
– Это скинхед, – подал голос другой.
Я понял, что со мной они больше говорить не будут, только обо мне. Нельзя было мне сюда приходить, особенно после парикмахерской, и уж точно не с пистолетом под мышкой.
– Зачем он сюда приперся?
– Он знал, что они здесь.
Они то и дело перескакивали с одного языка на другой. Выглядело это вроде как случайно, словно им было все равно, на каком языке говорить, но я знал: они четко сознавали, что мне следует понимать, а что нет.
– Они его узнали.
– Он знал, где склад.
Солнце опускалось за холмы. На крыши падал мягкий свет, и казалось, что над ними занимается сияние, как от тлеющего пламени. Я мог бы уже быть дома. Мне хотелось есть.
– Может, он у них на посылках? – сказал первый, с удивленно вздернутыми бровями. – Забежит сюда, заглянет туда, расспросит одного, даст наводку другому…
И тут я окончательно потерял голову. Лицо парня было совсем рядом с моим, невыносимо близко, и я с ужасом вспомнил про пистолет под мышкой.
– Да нет же! – я старался казаться невозмутимым, но мой голос взвился вверх, словно в горле болталась порванная связка. – Телевизор. Я слышал, здесь можно купить телевизор.
Парень захохотал. В странном красном свете заходящего солнца его глаза лихорадочно блестели.
– Телевизор? – переспросил он. Я опустил взгляд на его ботинки и удивился их внушительному размеру. – И как ты собрался его тащить? На спине?
– В своей сумочке, – сказал другой, стоявший позади него.
Не глядя, я понял, что он показал на мой пакет. Что ж, он зашел слишком далеко. А я слишком долго колебался. Теперь было поздно. Еще минута бездействия – и мне несдобровать.
До сих пор поражаюсь, как спокойно я засунул руку в пакет. Парни терпеливо наблюдали, словно ожидая появления белого кролика. Я резко расстегнул молнию чехла. Это блеф, думал я, чистый блеф, у меня на лице все написано. Но когда до них дойдет, будет уже поздно. У меня в руке пистолет. Я такого шума наделаю, что им придется расступиться. Все лучше, чем встретиться с пятью психованными арабами в этом тупике, с оружием под мышкой…
Я нащупал рукоятку пистолета и дотронулся до металла. Он так долго был прижат к телу, что стал теплым, как кожа.
Больше я ничего не успел. Тот, что стоял ближе всех, закричал. Его белые зубы блеснули, голос мощной волной ударил мне в лицо.
– У него пушка! – завопил он.
Все тут же пришло в движение. От меня никто не отшатнулся, наоборот, на меня обрушилось все – руки, лица, плечи, татуировки. Я успел подумать: что, если Рене ошибся, и это настоящий пистолет, с настоящими пулями, и им можно продырявить кому-то череп? Но беспокоиться об этом уже не стоило. Пистолет валялся на земле, я рядом с ним – избитый до полусмерти и с рассеченной губой, а сознание мое блуждало в иных мирах.
НАШЛИ меня полицейские. Положили на заднее сиденье, на груду дождевиков и белых перчаток. Ужасно трудно было дышать. Меня спросили, где болит; я задумался, но не смог определиться: все тело онемело, одеревенело, как после марафонского заплыва.
– Нигде, – ответил я и застонал.
Полицейские сочувственно заулыбались.
– Бумажник еще при тебе, – сказал один. – Помнишь, сколько там было?
Он продемонстрировал мне содержимое. Деньги, остававшиеся после продажи картины и покупки пистолета, оказались на месте.
– У тебя еще что-нибудь с собой было? – он словно прочитал мои мысли. – Фотоаппарат? Часы?
– Нет, – соврал я. – Ничего.
– Значит, тебя не обчистили, – с довольным видом заключил он.
Полицейский, сидевший за рулем, – Фред Астер, мой старый знакомец, – завел мотор.
– Едем в больницу, – сказал он.
Водитель притормаживал на поворотах. Уже сгустились сумерки, и он включил фары. В их свете узкие улочки Сёркль-Менье напоминали причудливые театральные декорации.
Я пытался вспомнить, что произошло. Но из памяти выплывали только прохладная, полная до краев ванна и душевая занавеска в синий цветочек. И еще телефонные разговоры с Мумушем и Фредом. Остальное представлялось неясными картинами за мутным стеклом.
– Не нужно, – с трудом выдавил я.
Фред Астер обернулся:
– Вид у тебя вообще-то не очень.
Его лицо было на этот раз серьезней обычного.
Мы ехали с открытыми окнами. В вечернем воздухе стоял запах гари. Подо мной была темно-зеленая непромокаемая подстилка, защищавшая сиденье от крови.
– Я лучше пойду к семейному врачу, у которого лечился дед.
Мне пришлось повторить свои слова – их заглушил женский голос по рации, сообщавший о превышении скорости на кольцевом шоссе.
– Ты уверен? – спросил Астер.
Женщина передала следующее сообщение – на этот раз о карманной краже. В ее голосе звучало возбуждение, как будто она была на стороне вора. Полицейские не обращали на нее внимания.
– Тебе что, подраться захотелось? – спросил второй полицейский.
– Нет. Просто гулял.
– Ты пришел посмотреть на склад, – строго поправил меня Астер. – Это было глупо. Мы и сами-то стараемся сюда не соваться, и уж точно не в одиночку.
– Да, – согласился второй. – Глупо.
Я стиснул губы, чтобы понять, где именно болит. Рана тут же закровила сильнее, и я зажал ее рукой.
– Тогда домой? – полуобернулся Астер.
Я выпрямился, насколько смог, прочистил горло и набрал воздуха.
– Улица Макиавелли, шестьдесят девять, – сказал я и испугался собственного голоса. В зеркале заднего вида я с удивлением увидел, что улыбаюсь.
Бенуа оказался воплощением заботливости. Он послушал мой пульс, заглянул в глаза, ощупал все тело в поисках кровоподтеков – и без конца сыпал вопросами. Велел пошевелить руками-ногами и надуть щеки. Из кухонного шкафчика он достал бинт и антисептик и промыл мне губу. Он не умолкал ни на секунду, болтая о пустяках, – явно чтобы меня отвлечь.
– Курсы первой помощи должны быть обязательными, – говорил он. – Представь себе: твоя мать упала, а ты не знаешь, что делать. Ты ведь никогда себе этого не
