эхом разносилось на лестничной клетке.
– К счастью, у меня есть подвал, – донесся его голос.
– Подвал?
– Я его снимаю. Стоит дороже, чем эта квартира, но мне нужно место.
– Для вина и тому подобного?
– Нет, не для вина. Вот Алекс точно устроил бы там винный погреб. Но не я. Я использую подвал в других целях.
Я вспомнил, что Алекс упоминал об уроках стрельбы, и заколебался, стоит ли расспрашивать дальше. Но возможность не представилась. Бенуа подошел, внимательно посмотрел на меня и сказал:
– Тебе тоже жарко. Можешь встать? Спустимся вниз, в подвал. У меня там припасено ведерко мороженого и другие интересные штуки.
Он вынул из кухонного ящика две ложки и подошел ко мне.
– Обними меня за шею. Спустимся на лифте.
Я послушался.
Не дойдя до двери, Бенуа остановился.
– Ты забыл пистолет.
Он подошел к столику, куда я положил пистолет, и взял его.
Я стоял слегка пошатываясь – не потому что ноги не держали, скорее из-за тумана в голове.
– Вряд ли он мне понадобится, – сказал я.
– Пусть будет, хотя бы до тех пор, пока не купишь новый сигнальный.
У меня все же хватило ума возразить:
– Но это настоящее оружие. Тебе не приходило в голову, что от настоящего оружия кто-то может пострадать по-настоящему?
Бенуа подошел к шкафу, достал кобуру, нацепил ее мне на пояс (я не стал сопротивляться), осторожно разрядил пистолет и засунул его в кобуру.
– Послушай, Лукас, – сказал он, мягко, но решительно выводя меня в коридор, – если кто-то причинит зло моей матери или сестре, у меня снесет крышу. Это еще не означает, что я убийца.
Его кожа была прохладнее моей – грязной и пропотевшей. Я не видел в его рассуждениях логики. Но дело наверняка было во мне.
По пути в подвал мы наткнулись на Алекса. Он окинул взглядом мою помятую физиономию, а когда я рассказал, что случилось, распалился. Бенуа обменялся с ним парой многозначительных взглядов, потом попросил его говорить потише: на площадке нас могли услышать.
– Мы идем в подвал, – объяснил он.
– А я оттуда, – кивнул Алекс. Обращался он теперь не ко мне, а к Бенуа. – Она волочилась по полу. Я ее перевесил поближе к стене. Так лучше, там попрохладнее. Кровь я замыл.
Он глянул на меня, чтобы проверить, какой эффект произвели его слова. Я и глазом не моргнул.
– Ты постригся! – воскликнул он. – Коротко. Тебе идет.
– Не так по-дурацки, как было, – сказал я, и они быстро переглянулись.
Затем Бенуа нетерпеливо махнул Алексу, чтобы тот уступил дорогу (в этом коридоре двоим было не пройти), и протолкнул меня перед собой.
– Ты как? – спросил он. – Мы не быстро идем?
Я подчинялся его указаниям. После произошедшего в Сёркль-Менье мной завладела странная, но приятная безучастность. Казалось, будто голова отделилась от тела и покачивается на волнах.
– Знаешь, зачем Алекс так коротко стрижется? – спросил Бенуа, вставляя ключ в замок зеленой металлической двери. Он отпер дверь и завел меня в непроглядно-темный подвал. Еще до того, как зажегся свет, я ощутил запах леса и крови. – Чтобы в драке его не смогли ухватить за волосы.
Они расхохотались. Я тоже не удержался – их смех был заразителен.
Бенуа щелкнул выключателем.
У дальней стены небольшого подвала головой вниз висела молодая лань с окровавленным боком. Ее глаза были широко распахнуты и отражали свет лампочки на потолке. С вытянутой шеей и полуоткрытым ртом она будто бы звала кого-то.
Бенуа усадил меня на кушетку напротив нее.
– Ванильное или кофейное? – он открыл морозилку и засунул туда голову.
Я прислонился к стене. Ее прохлада освежала, но от висевшего в подвале запаха мутило.
– Да любое, – не в силах выбрать, пробормотал я.
Он поставил ведерки с мороженым рядом со мной на кушетку, воткнул в них по ложке и сел.
Алекс остался стоять и принялся есть мороженое пальцем.
– Это вы ее завалили? – после паузы спросил я, черенком ложки указывая на лань.
Не то чтобы мне хотелось знать – всякое любопытство заглушала пульсирующая в голове боль, – но видно было, что они ждали вопроса.
– Сегодня утром, – ответил Алекс.
– Я думал, сезон охоты еще не начался.
– Сезон охоты? – Бенуа сделал паузу, чтобы проглотить мороженое. – Думаешь, в остальное время в лесу нет зверей?
Алекс захихикал. Палец, которым он выковыривал мороженое, покраснел от холода.
– Нет… в смысле есть, конечно.
Мне трудно было сосредоточиться. Да и не всегда я понимал, ждут ли от меня ответа. В голове стоял гул; потом я понял, что это включается и выключается морозилка.
– Такой крупный зверь… – сказал я.
– Красивая, правда?
– И все-таки странно…
– Что странно? – тут же перебил меня Бенуа.
– Что человек способен это сделать. Убить животное. И такое большое.
Алекс уперся глазами в пол. Он перестал есть и вытер руки о футболку. Бенуа зачерпнул было мороженого, но не дотронулся до него. Он прочистил горло.
– Видишь ли, Лукас, точно так же, как мужчина должен быть способен спасти жизнь, он должен быть способен ее отнять.
Мороженое медленно таяло по краям. Все молчали, и чем дольше, тем яснее становилось у меня в голове. Я огляделся и увидел полки с консервами, ящики с минералкой, сетки с картошкой. Я сидел в подвале. Я сидел в подвале и ел мороженое.
– Зачем я здесь? – спросил я.
Мой голос прозвучал неожиданно громко. Алекс опять заулыбался, все еще не поднимая головы, будто увидел на полу что-то интересное. Бенуа пристально посмотрел на меня. В тусклом свете лампочки его зрачки расширились так, что из глаз почти исчезла синева. Он поднялся, закрыл ведерки крышками и поставил их обратно в морозилку. Затем начал мерить подвал неторопливыми шагами – пара шагов туда, пара обратно. Ложкой, которую держал в левой руке, он размеренно потирал правую.
– Когда мне было восемь, в окно нашей кухни врезался дрозд. Я поднял его. Он не умер, но переломал себе крылья. Я хотел помочь ему, но он был так напуган, что все время вырывался у меня из рук. В нашем саду водились коты, была зима. Я дергался битый час, но в конце концов убил его.
Бенуа дружелюбно смотрел на меня. Я пытался соображать.
– Кстати, – внезапно сказал он, – ты куришь?
– Нет.
– И я нет. Никогда не понимал, зачем люди курят. Страшно ведь, когда у тебя под носом огонь.
Алекс покачал головой и с улыбкой хрюкнул. Бенуа подмигнул ему.
– Убийство порой необходимо для сохранения чистоты, – продолжал он свою речь. – Приходится убивать слабых, чтобы остались только сильные. Тот, кто
