простишь.
Я лежал на трехместном диване под окном у батареи, который по совместительству, видно, служил кроватью. Комната была маленькая, с выцветшими обоями и случайной дешевой мебелью, но при этом безукоризненно чистая; здесь использовался каждый квадратный сантиметр. В углу – кухня с серыми шкафчиками, два вымытых стакана у раковины.
У дивана неподвижно, как чучело, сидела собака Бенуа – голубой доберман по кличке Таша. Она тщательно слизала капли крови, которые я оставил за собой по пути к дивану, и по команде Бенуа села и больше не шелохнулась.
На маленьком белом столике у стены стоял факс, с виду новый. Бенуа заметил мой взгляд.
– Это моя связь со всеми региональными газетами. У меня есть их номера.
Он обработал мою губу антисептиком, который вонял мочой, бросая комочки ваты на пол.
– Ты журналист?
Бенуа закрутил пузырьки и поставил обратно в пластиковую хлебницу: похоже, там была аптечка.
– Журналист? – переспросил он. – Ну можно и так сказать… – Он улыбнулся.
Я попытался приподняться – взять стакан воды.
– Лежи! – остановил он меня.
Протянул мне стакан и сел на стул рядом.
Пока я молчал и не двигался, казалось, что со мной все в порядке, что я просто отдыхаю, набродившись по городу.
Бенуа попросил рассказать, что случилось.
– А пистолет? – спросил он, выслушав меня.
Об оружии я не упомянул. Заметив мой удивленный взгляд, он объяснил, что знает о нем от Алекса.
– Сломан, наверное, – сказал я. – Я его больше не видел.
Свет в комнате резал глаза. На потолке висела всего одна лампа, но такая яркая, что в углах возникали призрачные тени. Заговаривая, я открывал глаза, но, умолкая, тут же прикрывал их.
Бенуа встал и подошел к узкому шкафчику. Чмокнула магнитная защелка, он вытащил оттуда маленький пистолет (я видел такой в магазине) и вложил его мне в ладонь. Странное ощущение: пистолет словно был настороже, как ящерица, готовая улизнуть в любой момент. Я приподнялся и сел. Прицелиться мне не удалось – болела рука.
– Настоящий, – сказал Бенуа, – и он заряжен.
Это прозвучало обыденно, не пугающе, а скорее успокаивающе. И все же я похолодел. Положил пистолет и смотрел на него, не прикасаясь.
– Можешь взять – для матери, – предложил Бенуа.
Светлые волосы падали ему на лицо. Рубашка, несмотря на дневную жару, оставалась белой, даже на воротнике и под мышками. Он пристально смотрел на меня своими синими глазами.
– Мне надо ей позвонить, – уклончиво сказал я.
Он принес мне телефон – ярко-красный, с трубкой в форме верхней губы, – самый эффектный предмет в этом бесцветном интерьере, и я позвонил домой и сообщил, что приду поздно. Мать отвечала так же рассеянно, как и утром, охрипшим от сигарет голосом.
Пока я говорил, Бенуа налил в собачью миску теплой воды и односложно подозвал Ташу.
– Ты что, ей не расскажешь? – спросил он, когда я повесил трубку.
– Не хочется ее зря…
– Вот это дело!
Он подлил воды в стаканы, затем не спеша закрутил голубую крышечку бутылки.
– Она его дочь?
– Угу, – промычал я и представил мать в дедовом пыльнике, с кочергой в руке и забранными в хвостик волосами. Мне ужасно захотелось поговорить о ней с Бенуа.
– Ей стыдно, – сказал я.
Я не был уверен, что об этом стоит рассказывать. В голове все перемешалось, как кубики обрушившейся башни. Мне недоставало фактов, а выяснить их было не у кого.
Бенуа неодобрительно покачал головой, поцокав губами, и смотрел на меня выжидательно.
– Она сожгла все, что имеет к этому отношение, целые коробки, и ни слова мне не сказала.
Бенуа уселся рядом. Мне почудилось, что он всхлипнул, и я поднял на него глаза, но он сидел прямо и пил воду с таким видом, будто я рассказывал что-то забавное.
– Есть люди, которые упорно не желают усваивать уроки прошлого, – покачал он головой.
Окно у меня за спиной было открыто. Занавеска, поддуваемая ветром, то и дело меня задевала. Я надеялся, что Бенуа на этом не остановится, и в то же время страшился его вопросов.
– А потом удивляются, что город уже не тот, что прежде, – добавил он.
Связи между этими двумя фразами я, хоть убей, не видел, но переспросить не решился. Представил себе, как открою рот: «Что ты имеешь в виду?» – а он удивленно взглянет на меня и ответит: «Что значит, что я имею в виду? Что я, по-твоему, могу иметь в виду?!» Между нами повисла тишина. Зайти, что ли, с другой стороны?..
– А что он сделал, по-твоему?
Я говорил быстро и тихо, втайне надеясь, что он не расслышит или не так поймет. Но Бенуа был весь внимание.
– Ты это знаешь не хуже меня, – ответил он.
– Конечно, но я спросил – по-твоему.
– По-моему? Он сдал тех евреев, потому что с него было довольно. Дети в городской школе голодали, потому что все шло евреям. Причем евреям-нелегалам!
– Да, – кивнул я понимающе. – Те дети – для него они стали последней каплей!
– Среди них была его собственная дочь, – сказал он, тыча в меня указательным пальцем, словно я во всем виноват.
У деда была только одна дочь, так что я, ничем не рискуя, кивнул:
– Моя мать.
Бенуа расхохотался. По его взгляду, в котором читалось «Ну ты даешь!», я понял, что свалял дурака. Что же я упустил?.. И тут же сообразил. Прямо хоть хватай со стола пистолет и стреляй себе в голову: одна дочь? А старшая сестра? Она умерла в конце войны от воспаления легких; у меня в ушах зазвучал голос деда, рассказывавшего эту историю.
Я попробовал выкрутиться:
– Моя мать… она все сожгла.
В окно ворвался очередной порыв ветра. Занавеска взвилась к потолку и опустилась мне на голову – это дало мне повод сменить тему.
– О-о, прохлада! – сказал я бодро, хотя особой бодрости не чувствовал.
– Прохлада? – удивился Бенуа. – С меня пот градом. Это ужасная квартира, под самой крышей.
Видимо, притворялся я не очень убедительно. Ветерок действительно принес облегчение, но физиономия у меня наверняка была красная как помидор, и, похоже, мне было дурно не только от удара по голове, но и от жары.
Бенуа поднялся, подошел к двери и широко распахнул ее.
– Нас ждет еще одна бессонная ночь, – сказал он.
Занавески вконец разыгрались, они то вырывались наружу, то хлопали по лицу. Бенуа немного постоял, словно ожидая продолжения разговора про деда и мать, но я молчал, и он вышел на площадку и стал смотреть вниз, перегнувшись через перила. Шуршание его дорогих лакированных туфель по плиточному полу
