этого не делает, ставит под угрозу будущее расы. Вот, скажем, Таша – она идеальный доберман, а все благодаря людям, которые заботились о чистоте ее крови. А в природе? Помнишь, что писал Дарвин о выживании сильнейшего? Вот ты идешь по городу и видишь наших стариков, наших матерей, детей в наших школах… – он делал долгие паузы. – Тебе не приходило в голову, насколько они хрупки, уязвимы?
– Приходило иногда, – машинально отозвался я.
– А взять страну, которую мы построили? Вот ты никогда не думал: нельзя допустить, чтобы ее разрушили? Она правильно устроена и не должна исчезнуть.
– Думал, бывало.
Он улыбнулся.
– Ты, Лукас, цельный человек, кремень. Другим и не мог быть внук Феликса Стокса. Но таких, как ты, должно быть больше.
Я переводил взгляд с него на Алекса и обратно. Морозилка гудела. От лани несло потом.
– Вот зачем ты здесь, – загадочно сказал Бенуа.
АЛЕКС ПОДВЕЗ меня домой на мотоцикле. В кобуре у меня на поясе лежал пистолет Бенуа. Мы быстро выехали из города: мощный мотоцикл легко взбирался по склону. Только последний, самый крутой отрезок пути мы преодолели как в замедленной съемке: дорога была ухабистой, и при каждом подскоке по выбоинам мне делалось больно. Я держался за Алекса. От прикосновения к его разгоряченному телу накатывала тошнота.
Он высадил меня у калитки. На кухне еще горел свет.
– Мать спросит, что у тебя с лицом, – сказал Алекс. – Но она привыкнет, – хохотнул он от собственной шутки и тут же вновь посерьезнел.
В темноте на его лицо падали резкие тени. Шлема он не носил. А когда я поинтересовался причиной, заявил, что принципиально.
Впервые мне почудилось в нем что-то знакомое, словно мы уже давно друг друга знали и через многое вместе прошли.
– Бенуа выбирает друзей придирчиво, – Алекс подождал, пока я слезу, и заглушил мотор. – Он парень особенный; я знаю его уже четыре года – и каждый день диву даюсь. Ничего не упускает из виду. Обо всем у него свое мнение. Я запоминаю каждое его слово. Да и не один я. Вот увидишь: сегодня ты не заснешь, не подумав о нем. И не только сегодня.
Из-за моей спины доносились женские голоса, плеск воды, фортепьянная музыка. Время клонилось к полуночи. Женщины на холме еще не спали.
– Тебе многое придется для него делать. Но и получишь ты за это многое. Он умеет быть благодарным.
Это звучало загадочно. Алекс словно предсказывал что-то, о чем я не имел ни малейшего понятия.
– Ты о чем?
– О том дереве, которое надо повалить, о чем же еще? – подмигнул он мне. На его губах бродила неясная улыбка.
Странная шутка, подумал я, но, когда он перекинул ногу через седло, сообразил, что чего-то попросту не понимаю.
– Каком еще дереве?
– Что, Бенуа тебе ничего не сказал? Хм… а собирался. Может, времени не хватило?
– О чем ты все-таки?
– Ладно, забудь. Я тебе ничего не говорил. Он, должно быть, ждет подходящего момента.
Не слезая с мотоцикла, Алекс открыл мне калитку: она чуть заедала, и мне больно было ее толкать.
– А тот клуб, что ты в прошлый раз упоминал… Кто еще в нем? – спросил я.
– Ну клуб – это, пожалуй, громко сказано.
– Так кто же?
Он глуповато загоготал. Его зубы блестели в темноте.
– Бенуа и я. И ты.
– Вот как, – отозвался я безучастно.
Алекс воодушевился.
– Бенуа научит тебя обращаться с оружием. Честно, он сам мне это сказал. Он же дал тебе пистолет?
Я поднял футболку и показал ему кобуру.
– Вот видишь! Говорю же. Он найдет для тебя время. Он в тебя верит. Сам-то я к пушкам не очень. Вот нож – другое дело. Пусть просто висит на поясе, и все видят. Так честнее, я считаю. Полезут – будут знать, что их ждет.
Он крепко хлопнул меня по плечу – в моем нынешнем состоянии это был перебор. Я быстро шагнул в сад, за забор, подальше от него. Алекс завел мотор, вжал газ и поднял руку на прощание.
Я стоял и слушал, как он едет: гораздо быстрее, чем на пути сюда, уже не обращая внимания на выбоины и камни.
На кухонном столе были разложены кучками старые фотокарточки. Мать наклонилась над ними и рассматривала. На фото были дед и она сама ребенком.
– Тебя кто-то подвез? – спросила она, не поднимая глаз.
Она взяла одну фотографию, положила на место, взяла другую. Видно, пыталась разложить их в хронологическом порядке. По длине юбки и косичек на снимках можно было определить ее возраст.
– Что с тобой стряслось? – ахнула она, когда я ступил в яркий свет лампы.
Я рассказал, что продал одну из картин, а в Сёркль-Менье на меня напали и ограбили. Мать зажигала одну сигарету за другой. Слушала она внимательно, то и дело моргая. Стоявшая на столе пепельница была переполнена. Мне бросилось в глаза, что края или уголки некоторых фотографий были оплавлены, словно кто-то в последний момент выхватил их из огня. Я говорил и рассматривал снимки. На некоторых мать стояла рядом с дедом, на других – одна, с отсутствующим взглядом, не замечая объектива и глядя фотографу через плечо.
Мать попросила подойти поближе, чтобы осмотреть рану на верхней губе. Я наклонился к ней, и она мягко сжала мое плечо, чтобы повернуть меня к свету. Кобура пистолета под одеждой царапала мне кожу.
– И ты опять подстригся, совсем коротко.
По ее тону я заключил, что моему рассказу она поверила не до конца.
– Мне так больше нравится, – сказал я невозмутимо.
Мать глубоко, чуть ли не со стоном вздохнула. Посмотрела мне в глаза – долго и выразительно. Сигарета тлела у нее между пальцами.
– Лукас… – сказала она. – Не надо!
– Чего не надо? – спросил я, напрягшись, как всегда, когда она мне что-то запрещала.
– Вот этого всего, – хрипло ответила мать. – Не будь таким, как дед.
Она кивнула на фотографии, с которых мне улыбался еще молодой – темноволосый, без морщин – дед. Его взгляд был совсем другим, чем у матери: острые, как булавки, глаза смотрели прямо в объектив. Деда явно не волновало, как он выглядит.
– А каким он был? – спросил я, повысив голос. От этого в груди будто что-то оторвалось, и легкие болезненно засвистели, как дырявый аккордеон.
– Ты же его знал, – сказала она. – Ты помнишь, каким он был.
Я понятия не имел, что она имеет в виду. Материн голос звучал подозрительно ровно, словно она сдерживалась. Если ее не знать, можно было подумать,
