рту.
Мать пристально смотрела на меня.
– Должно быть, пролил чуток, – добавил я, злясь на ее непонятливость. – А потом уронил спичку.
– Лукас! – с укором воскликнула она, но тут же отвела взгляд и принялась возиться с фильтром для кофе. – Как такое возможно?
– Возможно, как видишь, – терпеливо ответил я.
Расспрашивать дальше мать не стала. Она делала вид, что ужасно занята, но я знал, что ей просто не хочется слышать подробности. Казалось, она надеется, что, если не поднимать эту тему, кузня сама вернется в первоначальное состояние. Все яснее я сознавал, что мать верит: то, о чем не поминают, быстрее стирается из памяти.
Ни она, ни я не подозревали, что в Монтурене начали задаваться вопросами, пока одна репортерша из «Вестника региона» не поднялась к нам на холм и не очутилась в кухне, прежде чем мать смогла ее остановить. Я скрылся в гостиной и слушал их разговор.
– Может ли такое быть, что ваш сын поторопился? – спросила репортерша низким, почти мужским голосом. Мать не предложила гостье сесть, и мокрые подошвы ее туфель чавкали по полу. – Говорят, стержень был обломан, и его можно было просто сдвинуть.
– В любой момент мог взорваться бензобак, – сказала мать, продолжая убирать, но гремя при этом посудой сильнее обычного.
– Но откуда он мог это знать? Ведь то, что загорелся мотор, еще не значит, что бензобак обязательно взорвется.
– Он не хотел рисковать.
– Почему ваш сын прячется от прессы? Ему есть что скрывать?
Репортерша, похоже, подобралась ближе к гостиной. Но тут мать проявила неожиданную решительность и настойчиво попросила ее оставить меня в покое и уйти. Туфли зачавкали обратно.
– И все-таки это кажется мне странным, – произнес напоследок хриплый голос.
– Да-да, ну конечно, это очень странно… – передразнила ее мать таким тоном, что я едва не рассмеялся.
Дождавшись, пока журналистка уберется, она зашла в гостиную и сказала, что вела себя так по-хамски, пожалуй, впервые в жизни.
Не помню, чем еще я занимался в тот день. Глазел в окно? Таскался за матерью по пятам? Время тянулось бесконечно. Я так и не пошел в больницу, и мать не спросила почему.
Ночью я спал плохо. Задремал лишь к утру, а проснулся после полудня – мать меня не будила. Остаток дня я провел у телевизора.
Ближе к вечеру в дверь позвонили. Еще не открыв, я знал, что это Рут.
– Ты не был у нее, – почти сразу выпалила она. – И я догадываюсь почему. Пожарные нам тоже звонили.
На ней были туфли на плоской подошве и белые носки. Выглядела она то ли усталой, то ли больной, глаза лихорадочно блестели.
– Я пришла сказать, что мы все понимаем. Ну то есть ты не должен чувствовать себя виноватым, оттого что не сдвинул стержень. Ты не мог знать…
Рут не договорила и отвернулась. Ее глаза увлажнились, но она заморгала, чтобы остановить слезы. Потом голос вернулся к ней:
– Кейтлин почти ничего не помнит. У нее столько вопросов…
– Я могу пойти с тобой, если ты один боишься, – предложила мать, когда Рут ушла.
Я сказал, что в этом нет надобности. Она завернула коробку конфет в бумагу и перевязала ленточкой.
Наутро, сразу после завтрака, я отправился по пастушьей тропе в город с коробкой под мышкой. Конечно, мой путь лежал мимо места аварии, и поначалу это беспокоило меня больше всего. Не хотелось вспоминать о случившемся, не хотелось вновь ощутить запах бензина, выжженной земли и плавящейся резины. Однако пройти мимо оказалось легче, чем я ожидал: все мои мысли были о встрече с Кейтлин. Чем дольше я об этом думал, тем больше заходил в тупик. Я представлял себе, как Кейтлин будет смотреть на меня, как станет переспрашивать: «Ты что-то сказал?»
У утеса я присел, вскрыл коробку, поглядел, а потом сбросил ее вниз. Она полетела по склону, отскакивая от камней. А я вернулся домой.
– И как? – спросила мать, обнаружив меня за кухонным столом.
Я посмотрел ей в глаза. Мать, должно быть, прочла в моем взгляде отчаяние и больше ни о чем не спрашивала – даже о конфетах.
Ну а я тоже впал в молчание, которое затянулось на несколько дней. Я сидел и таращился в окно, со страхом ожидая прихода Рут. Иногда мать о чем-то спрашивала, я односложно отвечал. Раскладывать пасьянс я не мог из-за ладоней. Мать дала мне книги, которые дед давным-давно взял в библиотеке, но чтение всегда было не по моей части. Я предпочитал сидеть с телефоном на коленях, набирая случайные номера. Чаще всего я попадал на женский голос, сообщавший, что номера не существует. Бывало, кто-то отвечал «алло», и я вешал трубку.
Занимала меня лишь мозаика телеканалов. Я смотрел все подряд. Спокойно мог смотреть три фильма одновременно, не опасаясь запутаться в сюжетных линиях. Поначалу от этого трещала голова, но потом я втянулся. Часами я сидел без единой мысли в голове, погрузившись в мелькание кадров до такой степени, что забывал о собственном существовании. Но это было вредно для моих разбинтованных ладоней: я бездумно расковыривал подсохшие корочки, отчего раны начинали кровоточить, а то и гноиться.
Еще меня почему-то все время мучил запор. Казалось, содержимое желудка слиплось в каменную глыбу, и я подолгу, но безрезультатно просиживал на унитазе. Это было крайне неприятное ощущение, от него еще сильнее портилось настроение и обострялся страх перед людьми. Не видя другого выхода, я решил совсем перестать есть.
Рут больше не приходила. Видно, тоже сдалась.
Я много спал, но только не по ночам. Ночью я лежал с открытыми глазами и вспоминал аварию. Когда я пытался заглянуть в будущее, то ничего не видел, потому что запрещал себе представлять нашу встречу. Чем больше проходило времени, тем мучительней становилось мое безволие. В мыслях я постоянно говорил с Кейтлин. Каждый раз, закрывая глаза, я видел падающую машину.
Ближе к вечеру, когда часы посещения в больнице заканчивались, я залезал на стол в своей комнате и ждал возвращения Рут. Чаще всего она приезжала одна, иногда с сестрой Беатой: та выходила из такси осторожно, словно на глиняных ногах. Всякий раз она поворачивалась к моему слуховому окошку. Всякий раз у меня спирало дыхание, и я прятал голову.
Однажды вечером нас напугали вопли Коперника у кухонной двери. Мать налила в блюдце молока, и кот жадно вылакал его.
– Сестра Беата больше не пускает его, – сказала мать, когда я вышел на террасу посмотреть, что происходит.
Позже мы поссорились. Мать считала, что мне пора чем-то заняться,
