подкатило отвращение, знакомое с детства. Не стоило мне приходить. Я не собирался с ней разговаривать, это она меня заставила!
Я был готов уйти, но меня парализовали звуки шагов за дверью. На миг я подумал, что это Кейтлин, но тут же понял, что это невозможно.
Сестра Беата со связкой ключей подошла к двери, спросила, кто там, и открыла. Это была Рут.
Увидев меня, она искренне удивилась:
– Лукас? Как твои руки?
Пока я отвечал, сестра Беата беспокойными шагами мерила кухню.
– Я с ним поговорила, – внезапно заявила она, глядя на Рут, но рукой показывая в мою сторону.
Рут тут же уставилась на меня. Я встал. Соотношение сил было неравным: двое на одного.
– Сестра Беата, я же вас просила… – Рут бессильно опустила руки.
– Это было необходимо, Рут. Кто-то должен был задать этот вопрос. Не нужно жалеть этого парня. Замалчивать подобные вещи бессмысленно, уж ты мне поверь.
– О чем вы говорили?
– Я спросила, почему он запаниковал. Ты меня уже столько раз об этом спрашивала. Теперь я задаю этот вопрос ему.
Я понял: пришло время сказать то, что я хотел сказать. Они не оставили мне выбора. Я покрутил слова в голове, прежде чем произнести их. Они перемешались и рассыпались, как выпавшие из коробка спички. Я так запутался, что даже задышал быстрее, чтобы поспеть за собственными мыслями. Может, я сделал что-то странное, не знаю. Во всяком случае, Рут кинулась ко мне и предложила выйти подышать в сад. Она протянула руку, чтобы я оперся на нее. Огонек свечки под чайником затрепетал.
Рут повела меня к флигелю. За нами увязались три кошки – видимо, надеялись, что мы прихватили с собой что-то съедобное.
– Я скажу вам, почему я запаниковал.
Я знал, что если не выскажу все сейчас, то потом уже не решусь.
Рут выжидательно смотрела, словно предполагая услышать интересную историю.
– Кейтлин научила меня думать о будущем, – сказал я. – Раньше мне это и в голову не приходило. Она всегда говорила про потом. И я тоже стал об этом думать. Чем хочу заниматься. Кем быть. Чем лучше я ее узнавал, тем больше думал, что мое будущее связано с ней.
Мои слова звучали как заранее подготовленная речь. Такими они и были. Возможно, поэтому они могли показаться неискренними. Я еще не закончил, а уже скрючился от стыда.
– Когда это случилось, – я говорил в такт нашим шагам, – я увидел, как стирается не только ее будущее, но и мое.
– Иными словами, ты был в нее влюблен, – сказала Рут.
Я чувствовал себя по-идиотски, что было предсказуемо. Кажется, я кивнул.
– Когда загорелось, я понял: конец. Всему. И мне тоже. Когда я пытался… сразу, когда стоял с пилой в руках… я честно не думал, что… – Я стал заикаться. Слова упирались и не шли. – То есть… Я думал… Думал очень ясно, правда. Мне казалось, я нашел хороший выход. Но потом… когда пожарный рассказал…
Я нечасто плачу. В последний раз это случилось несколько лет назад. Слезы меня взбесили, даже не сами слезы, а то, что из-за них у меня срывался голос, я давал петуха и запинался. Я отвернулся от Рут и решил помолчать.
Она привела меня к флигелю, мягко подталкивая в спину.
– Я слышала, это ты напилил все эти дрова? – осторожно сказала она, словно боясь, что от ее слов я разрыдаюсь еще сильней.
Я неопределенно мотнул головой.
– Мы тебе благодарны.
Я отвернулся, делая вид, будто озабочен дровами. Из носа бежало, и я утерся тыльной стороной ладони. В сумерках круглая постройка выглядела тесной и сырой; хранить здесь дрова, пожалуй, не стоило.
Мы помолчали.
– Мой дед тоже это делал, – я хотел дать ей понять, что снова способен говорить.
– Да, – кивнула она. – Он не щадил сил.
– У него были на то причины.
Рут теперь стояла отвернувшись и странно вытянув шею, будто завидела кого-то из окна и пытается разглядеть, кто это.
– Да, – задумчиво проронила она.
– Зачем сестра Беата это делает? – вдруг спросил я. – Прошло ведь столько лет… Зачем ей нужно, чтобы эти еврейские дети продолжали меня преследовать?
– Тебе, наверное, не все рассказали.
– Я знаю, что тех монахинь поставили к стенке. Такое трудно пережить, я понимаю, но чтобы до сих пор только об этом…
– А ты не задумывался, почему сестра Беата избежала расстрела?
– Нет…
– Ее там не было. В тот день, когда немцы ворвались в монастырь, ее отозвали. Вызвали в Монтурен для проверки документов. Сестра Беата убеждена, что это организовал твой дед. Договорился с немцами. – Рут покосилась на меня, словно желая увидеть эффект своих слов. – Сестра Беата и твой дед знали друг друга с детства. Она много лет колебалась, но все-таки выбрала не его. Он так никогда и не смирился с тем, что она ушла в монастырь. Вот почему сестре так горько: она чувствует себя отчасти виновной в смерти пяти монахинь. Считает, что и ее в тот день должны были расстрелять.
Я словно пробудился от сна. Сна длиною в жизнь. Как будто шарики моего внутреннего пинбола раскатились по своим местам. И как будто мне врезали по физиономии, где-то в районе переносицы. Во рту возник привкус крови.
Рут повела меня назад. Она шла впереди, спокойно разглядывая сад. Я понимал: хотя она мне и не завидует, но жалеть меня не способна.
– Я была тогда здесь, все произошло на моих глазах. Это место пропитано страшными воспоминаниями. И все равно я возвращаюсь сюда, год за годом. Сестра Беата заменила мне мать, больше у меня никого не осталось. Знаю, с ней непросто, но ты уж прости ее. Думаю, мы все сейчас в шоке. Все-таки Кейтлин потеряла ногу.
Нас окружили слетевшиеся с пруда слепни. Рут замахала руками, но отогнать их не смогла.
– Я все вспоминаю Кейтлин маленькую, – сказала она. – Она уже тогда танцевала. Поднимала ручки, вставала на носочки и старалась прыгнуть как можно выше.
Почва размякла и засасывала наши ноги, чавкая при каждом шаге. На Рут были легкие туфли с дырочками, в них забивалась грязь. Мои кроссовки и края штанин намокали в траве все больше.
– Она родилась без единого изъяна, – рассказывала Рут. – Если у тебя когда-нибудь появятся дети, ты поймешь. Первым делом ты ощупываешь младенца. Ты просто не можешь поверить своим глазам и начинаешь трогать – ручки, носик… У Кейтлин все было на месте. Красивые, подвижные ножки. Проведешь пальцем по подошве – и пальчики сгибаются. Врач поздравил меня.
Сад вокруг нас застыл.
