темноты. Как и тогда, мне хотелось ее ударить.
Первым, кто позвонил мне после того, как мать устроила меня на диване, подложив под спину подушки, оказался Бенуа. Было уже около одиннадцати, и, судя по всему, звонил он не в первый раз.
– О, наконец-то! – воскликнул он. – Мои поздравления!
– Ты уже знаешь?
Я с трудом удерживал трубку забинтованными ладонями.
– Да, конечно, по радио услышал.
Из кухни шибало в нос горелым мясом. Незадолго до аварии мать поставила в духовку баранью ногу, а вытащила ее на два часа позже положенного. От едкого запаха щипало глаза.
– Блестяще сработано, Лукас. Прямо горжусь тобой. Я знал, что на тебя можно положиться. Не зря я говорил: ты цельный человек, кремень.
Последние слова поразили меня. Я-то чувствовал, что рассыпаюсь на тысячу осколков.
– Ты, конечно, знаешь, о чем я хочу тебя попросить. Но не буду пока тебя беспокоить. Позвоню через пару дней – обсудить практические вопросы. От них никуда не деться, как понимаешь. Мир не стоит на месте.
– О чем ты? – спросил я.
– Ты доказал свою преданность. Теперь я спокойно могу поручать тебе еще более важные дела.
Вряд ли я даже смутно представлял себе, на что он намекает. И все же ощутил легкую панику. Впрочем, в тогдашнем смятении я быстро об этом забыл.
Рядом, раскачиваясь, сидела мать; по моим репликам она пыталась понять, кто звонит. Но я повесил трубку, прежде чем ей это удалось, и с ее лица весь вечер не сходило вопросительное выражение.
Поскольку баранью ногу пришлось выбросить, мать принесла мне багет с сыром. Очень хотелось есть. Я вынул изо рта розовую жвачку, которую несколько часов продержал между щекой и зубами, и положил рядом с тарелкой. Ел – и думал об одном: Кейтлин в больнице, а я тут разлегся на подушках и трескаю багет с сыром.
НОЧЬЮ БОЛЬ в руках и нескончаемый поток лихорадочно сменяющих друг друга мыслей не давали мне заснуть. Бессонница была похожа на кошмар. Перед глазами безостановочно, как в кино, прокручивались события дня, каждый раз с другой концовкой: я поднял Кейтлин, развернул ее ногу на девяносто градусов и высвободил ступню из-под стержня; я потушил пожар, а Кейтлин освободили спасатели; я выпилил кусок днища, вытащил Кейтлин из машины прямо с ним и потом снял его. Я пытался думать о другом, но мозг не слушался. Отключить функцию повтора не удавалось, и, когда фильм в конце отматывался назад и с щелчком включался заново, мне оставалось только покорно пересматривать его.
В первом часу ночи я встал, босиком подошел к телефону и большим пальцем правой руки набрал номер Мумуша. Он еще не спал и с легким недоумением в голосе спросил, как дела.
– Хорошо, – ответил я.
– Да? Ну класс. Чего звонишь?
– Узнать, все ли у вас там в порядке, – непринужденно ответил я.
Молчание, как будто звуковым волнам требовалось время, чтобы добраться до адресата. Затем Мумуш понимающе рассмеялся:
– Ты надрался!
– Вовсе нет, – и я повесил трубку.
Потом я набрал Фреда и Арно. Разбуженные звонком, оба сразу спросили, что случилось. И обоим я ответил, что просто хочу узнать, как у них дела. Рассказал, что замечательно провожу время, что завел новых друзей и что нарастил мускулы, пиля деревья. Я интересовался, чем они занимаются, и выслушивал их рассказы. Каждый раз, когда они порывались повесить трубку, я задавал очередной вопрос, и разговор продолжался. Так я умудрился заставить Фреда проболтать о пустяках сорок минут кряду, а Арно – двадцать восемь.
Ранним утром меня разбудил звонок в дверь; я не сразу сообразил, где нахожусь, и с трудом вспомнил вчерашние события. Ночь была беспокойная, тяжелые сны сменяли друг друга, поэтому я с трудом повернулся на другой бок и попробовал заснуть опять. За те несколько секунд, что мне удалось проспать, я успел увидеть странный сон. Мне снилось, что я встал, пододвинул под окошко письменный стол деда и, как обычно, залез на него посмотреть, проснулась ли уже Кейтлин. Все эти действия были привычными и естественными; казалось, все осталось по-прежнему.
Обратно в реальность я ввалился (буквально, поскольку грохнулся во сне со стола на кровать и взвыл от боли в ладонях), когда в дверь спальни постучала мать. По ее настойчивому голосу я понял, что ко мне кто-то пришел.
Это была Рут, мать Кейтлин. Я натянул джинсы, долго возясь с пуговицами (джинсы на молнии, заляпанные кровью и грязью, были в стирке), и спустился вниз. Она стояла в коридоре с букетом цветов в руке, слегка ссутулившись и моргая, словно от яркого света. Я был почти уверен, что Рут здесь впервые. По тому, как суетилась мать, принимая у нее цветы, помогая снять плащ и приглашая в гостиную, я видел, что ей тоже неуютно. Рут опустилась на стул, не на кресло. Она все время проводила пальцами по боковому шву своих серых брюк.
При виде ее у меня перехватило дыхание. Рут? Здесь? Сколько сейчас времени? – пытался я сообразить. Я хотел ее немедленно обо всем расспросить, но из-за нехватки воздуха слова лопались в груди, словно меня одолел кашель.
Рут, должно быть, заметила мое состояние и, наклонившись ко мне, сказала:
– Она выкарабкается.
А потом поблагодарила меня. Почему-то благодарность звучала как упрек. «Спасибо за что? – думал я. – За то, что она никогда больше не будет танцевать?» Я засыпал гостью вопросами: что сделали врачи, спрашивала ли Кейтлин обо мне, больно ли ей, – но Рут тоже не терпелось получить ответы, и она почти умоляющим тоном стала расспрашивать меня о вчерашнем. И я рассказал все по порядку, как уже дважды или трижды рассказывал полицейским.
– Я никак не мог высвободить ступню. – Похоже, я повторял это чаще, чем нужно. – Я все перепробовал. Тянул изо всех сил, пока не выдохся, но так и не смог ее высвободить.
Мать стояла, прислонившись к кухонной двери, и слушала. Я говорил торопливо, захлебываясь словами. Иногда в памяти возникали дыры, и я закрывал глаза, чтобы сосредоточиться. Я не грохнулся только благодаря дивану, на котором сидел.
Видимо, ничего нового из моего рассказа Рут не узнала. Она помрачнела.
– Как же все это ужасно! Она жива, но все равно это ужасно. Понимаешь? Все эти раны и ожоги. И боль.
Я кивнул. Еще бы не понять. Пожалуй, я никогда и никого так хорошо не понимал.
Я повернулся к окну и увидел на дороге целую колонну автомобилей. Они притормаживали на повороте. Многие останавливались; на обочину выходили люди и показывали
