с шипением вспыхнула.
Я принялся остервенело дергать за ремень. Пряжка застряла под сиденьем, и мне ничего не оставалось, как перекинуть лямку Кейтлин через голову. Что, конечно, не решало проблемы поясного ремня. Я тянул и тянул со всей мочи, но он не поддавался ни на сантиметр. Непроизвольные судорожные движения Кейтлин приводили меня в отчаяние. На ее лице глазурью блестел пот, в горле булькало. Я обхватил ее бедра, чтобы вытащить сначала ноги, а потом протянуть ее под ремнем, – но она застряла наглухо. Ее голова откинулась мне на плечо. В углу рта торчала розовая жвачка, от которой к языку тянулись нитки слюны; я выхватил ее и бросил на землю.
Из топливного бака раздались металлические хлопки, за ними – шипение нагревающегося бензина. Я двумя руками вдавил клаксон, чтобы позвать на помощь, но тут же понял, что аккумулятор полетел и питания нет.
Как эта идея пришла мне в голову? Не знаю; от отчаяния, наверно. Я вернулся туда, откуда увидел аварию. На бегу я пытался вспомнить основные правила Бенуа. Второе правило: «Если кто-то из нас пострадал, обезвредь источник опасности». А что первое? Вызови скорую? Не оставляй пострадавшего одного? В голове тикали часы. Я схватил бензопилу и спустился обратно. Быстро бежать я не мог: пила была тяжелая, а руки сплошь в волдырях.
Когда взорвалась первая покрышка, у меня чуть не остановилось сердце. Второго взрыва я испугался меньше, хотя стоял рядом и боялся уже не только за Кейтлин, но и за себя. Я наклонился над ней и включил пилу. Воздух внутри раскалился до предела. Я заслонял лицо плечом; кожа стянулась от жара. Из радиатора вытекала пенистая жидкость.
Я перерезал ремень безопасности. Он поддался легко – быстрый рывок и сноп искр, когда пила ударилась о металл. Искры упали мне на руку, но боли я не почувствовал. Обивка водительского сиденья загорелась. Я снова попробовал вытащить Кейтлин, на этот раз приподняв ее. Она больше не была пристегнута, и я мог ее двигать. Мне казалось, если я согну ее ногу, то легко высвобожу ступню. Я ошибся. Наклонившись пониже, чтобы понять, что же мешает, я увидел, что левая ступня застряла под каким-то стержнем, чем-то вроде оси, выпирающей под углом из днища. Захлебнувшись дымом, я закашлялся и выпрямился. И тут загорелся край ее платья. Вместо того чтобы прихлопнуть пламя, я схватил бензопилу.
Похоже, перерезав ремень, я переступил некую черту. Это оказалось легко. И это сработало. Я мог спасти Кейтлин жизнь.
Посоветоваться было не с кем. Огонь не оставлял времени – он рвался ко мне, зловеще треща в ушах. Я был бесконечно одинок и знал: это уже навсегда – что бы я ни сделал.
Стержень был ясно виден. Но бензопила не годится для резки металла. Я понимал: цепь наверняка порвется, и тогда освободить Кейтлин будет нечем. Кончик у лезвия округлый, попасть им точно в нужное место трудно. Ступня Кейтлин лежала под стержнем, почти огибая его, носы черных эспадрилий были задраны вверх. В воздухе висел запах паленого мяса.
Мне кажется, я все же попробовал. Но внутри машины было тесно – не развернуться. Стержень уходил глубоко в искореженный металл. Было невыносимо жарко. Что произошло? Не знаю. У меня дрогнула рука? Я не смог больше терпеть эту безнадегу? Предпочел ужасную реальность неопределенности? Испугался, что моя нерешительность обернется трагически?
Я не мог перепилить стержень – я отпилил ее левую ступню. Затем я выволок Кейтлин из машины. Мы повалились на землю – она сверху, закрыв мне лицо волосами. Не глядя на то, что я натворил, я с криком затушил ее горящее платье.
КАЖЕТСЯ, я без конца кричал парамедикам из скорой: «Ступня! Не забудьте ступню!» Один из них успокаивал меня, уверял, что не забудет. В конце концов он сказал что-то полицейскому; тот подошел ко мне и, положив руку на плечо, попытался увести. Но я не хотел уходить. Я хотел все видеть. По-моему, я вырвался и вернулся к месту аварии.
Парамедик накладывал на ногу Кейтлин эластичный жгут. Потом туго затянул его – таким движением дед связывал охапку хвороста. Крови было почти не видно: часть впиталась в хвою, часть смыл дождь. Другой парамедик похлопал Кейтлин по щеке. Ее глаза приоткрылись и снова закатились, словно она полетела навзничь в бездонную пропасть.
– Да не пускайте же сюда этого парня! – крикнули за моей спиной.
Кейтлин увезли под вой сирен. Вокруг была неразбериха: собралось слишком много народу, ползущая по склону грязь мешала движению. У машины я нашел розовую жвачку, которую вытащил изо рта Кейтлин. Я поднял ее. Пожарные посыпали остов машины белой пудрой, и теперь она походила на авангардную скульптуру.
На парковке рядом с домом деда стояло несколько автомобилей с зажженными фарами. Полицейские отвели меня в обгоревшую дочерна кузню и наскоро расспросили. Вопросы я помню смутно. Их интересовали факты: что произошло и что я предпринял. Мне хотелось пить.
Полицейские сделали под дождем какие-то замеры и вернулись в кузню.
– Мы отвезем тебя в больницу, – сказали мне.
– Меня? Со мной все в порядке.
Один из них показал на мои ладони.
– Я сам их обработаю, маслом, – сказал я.
Полицейский сочувственно засмеялся:
– Ты едешь с нами. У тебя шок.
Его слова меня поразили. Я чувствовал себя нормально и был уверен, что веду себя спокойно и адекватно.
Поездка в больницу напрочь стерлась из памяти. Задавали ли мне какие-то вопросы, отвечал ли я? Единственное, что я помню, – как ногтем большого пальца (правого: он один не обгорел) все время пытался соскрести с джинсов пятна крови, будто надеялся, что они отслоятся, как кожа. И еще у меня перед глазами все время стояла та фыркающая кошка, она преследовала меня до самой больничной палаты, где бледная медсестра сделала мне обезболивающий укол. Хотя боли я совершенно не чувствовал.
– Другие жалобы есть? – спросила она.
Ей пришлось повторить это несколько раз – я плохо соображал. В голове почти беспрерывно стоял какой-то жалобный вой.
В тот же вечер водитель скорой отвез меня домой. Я засыпал его вопросами о кровопотере, заражении, гангрене и коме. Расспрашивал его о Кейтлин, но он почти ничего не знал, и меня одолела мнительность и подозрительность. Мать, под дождем приехавшая за мной в больницу на велосипеде, сидела сзади. Хотя говорил я спокойно и четко, она все время шепотом просила меня успокоиться.
– Подумай о чем-нибудь другом, – увещевала она меня, как в детстве, когда я звал ее, боясь
