к тебе, хотела позвать с собой, но тебя не было. Я надеялась тебя там увидеть. Ты где был?
– Там я и был, – хрипло ответил я и отвел взгляд. – Я шел… в хвосте.
Я опасался дальнейших расспросов, но она прислонилась к сломанному верстаку и оперлась на одну ногу, а второй принялась чертить круги на пыльном полу. Черные эспадрильи не закрывали лодыжек.
– О, кстати, хочешь посмеяться? Знаешь, кто похитил наши дрова у дороги? Моя мама! Она проезжала мимо на машине и подумала: пригодятся сестре Беате зимой. И закинула их в багажник.
Я постарался улыбнуться, и, как ни странно, у меня получилось.
– Вообще так даже лучше, – продолжала Кейтлин. – Дрова из маминых рук не вызовут подозрений.
Она оглянулась, принюхиваясь, и оперлась на другую ногу.
– Ты что, пилу заправлял? Ужасно воняет бензином.
Я кивнул. Если бы она спросила, кидал ли я зажигательные бомбы, я бы, наверное, тоже кивнул. Я готов был даже признаться, что слышал, как в доме кто-то кричал.
– У меня внутри все бурлит, – сказала Кейтлин. – Нужно эту энергию куда-то направить. Я пробовала танцевать, но не могу сосредоточиться. Мне бы не помешало сейчас поработать руками. Что скажешь?
Я взял бензопилу и пошел следом за ней к стволу, с которым мы возились уже несколько дней.
Вкалывал я как проклятый, не останавливаясь, пот лился с меня ручьями. Закончив пилить, я протянул четыре полена Кейтлин, сам подхватил шесть, и мы вместе направились к дороге. Так мы еще несколько раз ходили туда-сюда, терпеливо поджидая друг друга, чтобы идти вместе.
Кейтлин снова вернулась к разговору о демонстрации. От усталости у меня шумело в ушах, и ее голос доносился словно из радиоприемника где-то по соседству.
– «Они воруют», – говорят расисты. «Из-за них по улицам страшно ходить»… Но как так вышло? Чему мы их научили? Какие ценности предлагает им Запад?
У нее пересохло в горле. Мы шли в гору, подъем был крутым. Она сглотнула и продолжала:
– Зарабатывай деньги! – вот что им втолковывают со всех сторон. А как – никого не касается. Но ведь местные тоже нарушают закон – все эти владельцы ресторанов, фермеры, нанимающие сезонных рабочих, состоятельные дамы, берущие в дом нянь-иностранок… Они играют по собственным правилам, а никому и дела нет. Ну так и эти ребята-арабы делают то же самое. Играют по своим правилам, чтобы заработать на жизнь. Воруют и сбывают краденое. Неудивительно, что они отбирают у нас велосипеды и машины. Ведь мы отобрали у них мечту. Они хотели стать учителями или инженерами или открыть собственный магазин. Но это невозможно. Вот они и затеяли другой бизнес – торгуют краденым. У нас на каждом углу талдычат: конкуренция, свободный рынок! О равенстве и солидарности никто и не вспоминает.
Кейтлин наклонилась, и волосы упали ей на лицо. Она смахнула их рукой, оставив возле уха черную полосу.
– Знаешь, почему те демонстранты стали расистами? Все дело в страхе. Всю жизнь ты боишься. Боишься, что ничего не достигнешь, что твоя мать заболеет, что твой велик уведут, что однажды ты умрешь. Боишься всего, что тебе неподвластно. Так человек устроен, и приходится учиться с этим жить. А эти парни – они не выносят страха и неопределенности. И пытаются обуздать их. Они хотят все регламентировать, ввести кучу правил, они требуют вернуть смертную казнь. Они жаждут власти. Если в твоих руках власть, тебе ничего не страшно. Власть думает только о себе. Я, я, я – и плевать на остальных! Пойми, это не арабы угрожают нашему образу жизни, а те парни с «молотовыми». Была бы их воля, они бы искоренили все новое и необычное, пересажали танцоров и геев, писателей и журналистов… Вот такие люди меня пугают, а вовсе не чернокожий мальчишка, который стащил мой велосипед. Если я чему и научилась у матери, так именно этому.
Я сложил свои поленья на обочину, на всегдашнее место, где трава, примятая предыдущим штабелем, уже распрямилась. Потом помог Кейтлин пристроить ее дрова сверху. Она села – сперва на корточки, чтобы помочь мне, а потом на траву, чтобы отдышаться, – и пристально посмотрела на меня, словно заметила какую-то перемену в моем лице.
– Мама запретила рассказывать об этом, но, думаю, тебе стоит знать.
Ее слова доносились до меня будто сквозь помехи, голос потрескивал, и мне пришлось напрячь слух.
– Мама была среди тех пятнадцати еврейских детей. Еда, которая предназначалась сестре твоей мамы, доставалась и ей.
Я промычал что-то невнятное.
– Поклянись, что никому не скажешь, но я не могу удержаться: сестра Беата хочет сделать это опять! – хлопнула она в ладоши.
– Что сделать опять? – переспросил я тупо.
– Говорит, таковы традиции монастыря. Она хочет принять беженцев.
– Да ты что! – ахнул я с притворным изумлением. На самом деле я ничуть не удивился. Поверил каждому слову.
– Это семьи – две из Заира и три из Чада. С детьми, некоторые еще совсем маленькие. Я видела фотографии. В приходской дом больше нельзя, и нужно поскорее найти им крышу над головой. Сестра Беата хочет обсудить это с мэром. Представляешь? – Она вскинула руки, как будто завидела беженцев вдали. – Вот почему нам нужны дрова, – добавила она, доверительно склонив голову.
До самого вечера Кейтлин не могла говорить ни о чем другом. Она толковала об атмосфере в монастыре, о том, как давно в саду не играли дети. Представляла, какая музыка, какие языки там зазвучат.
Чем дольше я слушал, тем важнее мне казалось сказать то, что я хотел. Когда мы опять сделали перерыв – на этот раз чтобы открыть банки с колой, которые Кейтлин захватила с собой, – я встал за круглым камнем, на котором она сидела. Левой рукой я поднес банку ко рту, а правую положил ей на шею, теплую и сухую. Она обернулась, и я почувствовал, как шевелятся ее позвонки под моими пальцами. Они казались ужасно хрупкими, как птичьи хрящики.
– Что ты делаешь? – спросила она.
– Привлекаю твое внимание.
– Зачем?
– Хочу кое-что тебе сказать.
Она поерзала на камне, словно искала более устойчивое положение.
– Говори.
– Перестань видеться с Бенуа.
– Я с ним и не вижусь.
– Да нет, я хочу сказать: совсем перестань.
– Тебе я могу дать тот же совет. Для тебя он не менее опасен, чем для меня!
– Есть разница. Я не девочка. Мы с ним на равных, он ничего не может мне сделать.
– Мне он тоже ничего не может сделать! – воскликнула Кейтлин. Ее лицо порозовело от негодования. Она сбросила мою руку. – Бенуа –
