незнакомых парней.
– Молодец, Бень! – глухо крикнул Бенуа, когда мы отдалились от остальных демонстрантов.
Я побежал – наверно, чтобы сбросить напряжение: перепугался я изрядно. Бежал я бесцельно и не сразу заметил, что меня обогнали. Бенуа и Алекс опережали меня метра на два, заворачивая в незнакомые мне переулки, все глубже и глубже в Сёркль-Менье. Сейчас я уже сам не могу сказать, почему следовал за ними. Думаю, хотел снова испытать то чертовски приятное чувство, когда ты ничего не должен решать, а просто плывешь по течению.
Бежал я легко и быстро, легче и быстрее тех парней: им мешали банки с пивом в карманах курток, ударявшие их при каждом подскоке, и вскоре они отстали.
Мы выбежали на площадь перед приходским домом. Группа внезапно распалась: Бенуа устремился к автобусной остановке, один из парней свернул в соседнюю улицу, двое других кинулись к приходскому дому.
Уже темнело, и странный приглушенный свет солнца, только что исчезнувшего за холмами, сбил меня с толку. Я хотел было последовать за Бенуа, но Алекс подтолкнул меня к фургону, за которым прятался. Он пригибался, и это оказалось заразительным: я тоже стал вести себя как человек, который хочет остаться незамеченным, хотя понятия не имел почему.
Алекс открыл заднюю дверцу, забросил в салон свой шлем и махнул мне – залезай, мол. Помедлив секунду, я подчинился. Он влез следом и закрыл дверцу.
– Откуда ты знал, что он не заперт? – спросил я.
– Все продумано, – ответил он.
На его лице было такое же настороженное выражение, как в тот вечер с липой. Алекс сидел неподвижно, смотрел в узкое окошко задней дверцы и без остановки говорил, ни к кому не обращаясь, словно ему неважно, слушает ли его кто-то, но хочется самому убедиться, что он есть, он здесь.
– Эти рыжие муравьи ползают по нашим ботинкам, – бубнил Алекс. – Но это нас не остановит. Эти подлые кукушки поселились в гнезде, которое построили мы. Навозные жуки, вот они кто! – оскалился он. – Правда, Бенуа запрещает мне так говорить.
Он принялся оттягивать костяшки пальцев, до хруста, восемь раз – по четыре на каждой руке.
– Они сами виноваты, – гнул он свое. – Нечего было сюда приезжать. Не будь иностранцев, не было бы и никакого расизма.
Тем временем я пытался понять, что здесь делаю. Когда глаза привыкли к темноте, все разъяснилось: на полу стояла картонная коробка из дедовой кузни. Я знал, что внутри, – и замер в неподвижности, как наделавший в штаны ребенок.
– Почему Бенуа в этом не участвует? – я с трудом шевелил сухим, как наждачка, языком.
– Бенуа у нас по части идей. Не может же он де-лать все. – Алекс нахлобучил шлем. – А вот помогать ему – большая честь, – он взглянул на меня через смотровой щиток так, будто в ботинке у него острый камень.
Я очень старался ему поверить.
– А он правда журналист? – спросил я.
– Профессия Бенуа – сын. У него небедные родители, сечешь?
Я кивнул и больше не задавал вопросов.
Конечно же, я мог уйти. Дверца открыта, дорогу я знаю. И все же я остался – из любопытства. Мне хотелось увидеть, что и как они будут делать.
Но тут дверца распахнулась, в машину сел Бенуа, и путь к отступлению оказался отрезан.
– Все идет по плану, – бросил он Алексу. По мне он лишь скользнул взглядом.
Он уселся напротив нас и сложил руки на груди. Чего именно мы ждем, я представлял довольно смутно, меня просто увлек водоворот событий. Спрашивать я не стал – боялся разрушить магию происходящего и обнаружить, что все сводится к банальному налету с «молотовыми». Однако меня мучил другой вопрос, безотлагательный и вроде бы не опасный.
– Бенуа, а почему ты так уверен, что это правильно? – спросил я.
Он раздраженно взглянул на меня:
– Что?
– Почему ты так убежден в своей правоте?
Он вздохнул, будто его терпение исчерпалось.
– Посмотри на меня, – тихо ответил он. – Посмотри на то, что я делаю. Разве то, что я жизнь готов положить за это дело, не доказывает мою правоту? Разве я похож на человека, жертвующего собой во имя туфты?
Хотя вопрос был явно риторическим, мне показалось, что ответить нужно. Но тут вдалеке раздался свист. Я не обратил бы на это внимания, если бы не мгновенная реакция Бенуа и Алекса. Они вскочили, Алекс выпрыгнул из фургона, Бенуа схватил коробку, быстро вынул из нее две бутылки и передал их Алексу. Тот скрылся, и Бенуа жестом велел мне выйти из машины. От свежего воздуха у меня внезапно закружилась голова.
– Держи, Лукас. Встаешь вон там, бросаешь эту бутылку в то окно, – сказал он, напирая на «там», «эту» и «то».
Я не сдвинулся с места.
– Поздно отступать, – сказал он. Не угрожающе, скорее заботливо. – Нельзя взять и спрыгнуть с тонущего корабля. Ты сделал свой выбор. Ты прошел часть пути с нами, и обратной дороги нет. Ты уже слишком много знаешь. Я человек не злопамятный и не мстительный, но я беспокоюсь за Алекса. Он не выносит людей, которые сначала доверяются нам, а потом отворачиваются. Я в таких случаях говорю, что они передумали, но Алекс считает их предателями. Не могу тебе обещать, что он сумеет сохранить спокойствие, когда услышит, что ты нас подвел. А ты его знаешь. Он тебе может и окна повыбивать. Seine Ehre heißt Treue[5], если ты понимаешь, о чем я.
Он проследил за моим взглядом.
– Этот дом вот-вот развалится. Селить туда людей просто бесчеловечно. Дело не в том, что мы не хотим, чтобы приезжие хорошо жили. Дело в том, что жить они должны в другом месте. Это вопрос географии, расизм здесь ни при чем.
Я по-прежнему не двигался с места, слишком долго – меня могли увидеть. Бенуа занервничал.
– Ты не несешь никакой ответственности. Ее несу я. Ты только выполняешь мое задание.
Рядом зазвенело разбитое стекло. Мы одновременно повернулись к приходскому дому. Пару секунд ничего не происходило, но потом в одном из окон разлилось желтоватое сияние и слабо осветило наши удивленные лица.
– Сними бейсболку, Лукас. Так работать нельзя. Потеряешь, если придется бежать.
Он сорвал с меня бейсболку и бросил ее в фургон. Я подошел к окну, которое он показал, – с противоположного конца от окна Алекса, – и метнул бутылку. Звон получился ужасно громким, я прямо дернулся, но одновременно почувствовал себя всесильным. Я стоял на месте, завороженный уязвимостью здания. И тут мне почудилось, что внутри кто-то закричал. Я знал, что это невозможно: дом был
