Падение - Анне Провост

Они объяснили, где и когда сбор. Я не сказал, что приду. Но и что не приду – тоже не сказал. Я промолчал, чтобы дать себе время подумать.

Когда через час я оттащил очередную охапку дров в дальний угол сада, то обнаружил, что штабель, который я складывал там три дня, исчез. Я спросил Кейтлин, не она ли увезла дрова; она сказала, что собиралась, но мать на весь день забрала машину. Я вспомнил костры во дворах Сёркль-Менье и почувствовал, что закипаю от злости. Из-за этой новой кражи я и решил участвовать в демонстрации.

АЛЕКС ЖДАЛ в условленном месте. Он побывал у парикмахера. Его волосы стали еще короче прежнего и выглядели тенью на белом черепе. Оделся он вроде бы поприличней, но, присмотревшись, я заметил, что он обрезал истрепанные края манжет. В руках он держал мотоциклетный шлем.

– Я думал, ты против, – кивнул я на шлем.

– Это когда я на мотоцикле, – ухмыльнулся он. – А когда на демонстрации, то очень даже за.

Его окружала группа ребят, которых я видел впервые: в основном парни, но была и пара-тройка девушек. Они возбужденно болтали друг с другом.

Бенуа прибыл позже; все головы тут же повернулись в его сторону.

Атмосфера была дружеская. Ко мне обращались как к старому знакомому. То, как эти ребята стояли, непринужденно засунув руки в карманы, и травили байки, напомнило мне нашу тусовку.

Темноволосый парень, стоявший между мной и Бенуа, раздавал сигареты, пока пачка не опустела.

– Поосторожней с прессой, – сказал он. – В наше время можно прослыть фашистом, если ты просто любишь свою страну. Видишь журналиста – дай ему в морду. Пусть даже ты не знаешь за что – он точно знает.

– Но-но! – с притворным возмущением воскликнул Бенуа. – Не заговаривайся! Я тоже журналист!

Вокруг засмеялись, но я не понял, это реакция на слова Бенуа или того парня.

Народ все прибывал. Некоторые несли флаги и транспаранты. Другие продавали журналы, значки и наклейки.

Когда наша группа сдвинулась с места, в атмосфере что-то изменилось. Если до этого меня окружали расслабленные лица, то теперь в воздухе пульсировал какой-то ритм, приводящий на память солдатские песни или тиканье метронома. Мы шли рядами – так вышло само собой, не по команде. Кто-то отсчитывал шаг. Голос звучал все громче, от него исходила огромная сила, словно мы были тяжелым локомотивом, неостановимо катившимся вперед. Это была не агрессия, скорее решимость. Меня поразил громадный прилив энергии у всех у нас. А может, дело еще и в том, что мы скинули с плеч бремя жаркого дня.

Некоторые парни скандировали: «Нашу страну любите – или домой валите!» – снова и снова, пока эта фраза не зазвучала привычно, как детская считалка.

С тротуара за нашим боевым танцем молча наблюдали прохожие. Кое-кто приветственно махал нам. Я шел между Бенуа и Алексом, изумляясь тому, что из всех своих друзей Бенуа именно мне позволил шагать рядом.

– Получается! – бросил Бенуа, не поворачиваясь ко мне. – Наш метод работает. Смотри, сколько народу – и ни одного араба! Они боятся.

Впереди шли люди – десятки, сотни. Сперва я думал: мы чеканим шаг, чтобы внушить себе, что нас больше, чем на самом деле. Но когда дорога пошла вверх и мы увидели голову шествия и море флагов и транспарантов, я понял, что нас наверняка больше тысячи.

Там, впереди, точно знали, куда идти. Мне оставалось лишь следовать за ними. Это придало мне уверенности, и я тоже начал скандировать.

Алекс был в отличном настроении. Он шел на краю шеренги, пружиня шаг, собранно и порывисто одновременно, как норовистая лошадь, на боку у него висел шлем. Лозунгов он не выкрикивал, но жадно глядел вокруг. Как и я, он размахивал руками в такт со всеми, словно наши запястья были связаны. Поначалу Алекс еще извинялся, случайно натыкаясь на кого-то, но быстро прекратил.

Нас прикрывали полицейские. Они шли рядом, с трудом поспевая за нами, и жестами велели прохожим на тротуаре отступить на пару шагов. За площадью Мерсье мы неожиданно наткнулись на другое подразделение полиции: это были молодые парни с мрачными физиономиями и с дубинками. Их присутствие показалось мне нелепым, ведь я был убежден, что наша демонстрация – совершенно мирная. Но когда мы повернули за угол, то на улице Тиволи, ведущей к мэрии, нас поджидала группа протестующих, и, похоже, для моих соратников это не было неожиданностью.

Протестующих было немного, и выглядели они жалко: беспорядочная кучка людей с лозунгами, написанными потекшей краской. В руках факелы, волосы взлохмачены – какие-то пещерные жители, а не демонстранты.

В воздухе снова что-то изменилось. Мы сбились с ритма; некоторые затопали, пение сменилось криком. Я почувствовал запах пота – своего и чужого, словно все мы стали одним телом, реагирующим на новый раздражитель.

Среди протестующих были арабы. Они махали своими удостоверениями личности – выцветшими от постоянного использования бумажками, – чтобы показать, что они такие же полноправные граждане.

– Ты с нами, Лукас? – неожиданно спросил Бенуа.

У нас над головами стали распахиваться окна пустого заброшенного дома.

– Куда вы?

– Спецзадание. Нам нужно попасть на площадь раньше остальных.

Рядом что-то упало – сверху, из окна. В нас кидали чем-то вроде гладких камней. Бенуа пригнулся и потянул меня за рубашку. Это были яйца. Они с глухим стуком врезались в брусчатку, оставляя блестящий след. Когда я, решив, что бомбардировка кончилась, выпрямился, из окон грянул новый залп, и одно яйцо угодило мне в голову. Больно не было, вскрикнул я скорее от испуга. Стекающий по шее желток был теплым, будто кто-то долго держал яйцо в руке.

– Суки! – завопил Бенуа и непроизвольно оттолкнул меня, чтобы не запачкаться.

Демонстранты вокруг нас искали на земле камни и швыряли их в окна. Вскоре в здании не осталось ни одного целого стекла, если не считать маленького окошка под самой крышей.

Кругом толкались, пихались, оскальзывались на яичных желтках – и в этой суматохе я неожиданно увидел Кейтлин. Она стояла в группе протестующих, на ней был полосатый свитер с капюшоном. Бенуа ее не заметил, а она не заметила нас. Я съежился, нырнул в улочку напротив, и за мной, как по сигналу, рванули Бенуа и Алекс, а с ними еще трое