в узкую деревянную дверь кухни. Прошла вечность, прежде чем ему открыли. Но он не сдавался, и в конце концов Кейтлин вышла в сад. Разговаривали они недолго. Кейтлин выглядела взволнованной и возбужденно размахивала руками, Бенуа что-то отвечал. Она медленно оглядела его начиная от ботинок, пока не уставилась ему в лицо. Затем развернулась, переступила через порог и захлопнула дверь у него перед носом.
Бенуа с сердитым видом зашагал обратно к кузне. Я спрыгнул со стола и стал наблюдать за ним через кухонное окно: он зашел внутрь, вышел с коробкой в руках и стал осторожно спускаться с холма. Позади трусила Таша, в лицо ему било солнце.
Вечером в Сёркль-Менье на открытом складе автопокрышек вспыхнул пожар. Внушительный столб черного дыма хорошо был виден с холма. Я глядел на него из сада; горело там, где мы с Алексом и Бенуа ждали в машине перед операцией с липой.
Позже я услышал от Бенуа, что пожар был всего лишь разминкой. Алекс выдвинул другую версию: в то утро Бенуа узнал, что Кейтлин – «грязная еврейка».
Несколько дней ничего не происходило. Я продолжал пилить дрова, стараясь поскорее истратить бензин. В истории с коктейлями я поставил для себя точку. Мне казалось, я достаточно ясно дал понять Бенуа, что хоть и дорожу нашей дружбой, но идти за ним до конца не собираюсь. Кейтлин помогала мне, но Бенуа не поминала ни словом. Если не считать одного случая. Мы с полчаса таскали охапки дров к дороге, попутно рассуждая о том, чем хотим заниматься в будущем, и вдруг она без всякого повода сказала:
– Нетерпима я только к нетерпимости.
И тут же вернулась к работе, как будто эти слова вырвались случайно и не были предназначены для моих ушей.
В тот же день, как раз когда мы закончили и Кейтлин по счастливой случайности ушла обратно в монастырь, чтобы помочь с чем-то матери, на холм поднялись Алекс и Бенуа. Такими веселыми и возбужденными я их ни разу не видел. Они заметили меня еще с дороги и замахали руками: есть, мол, разговор.
– Это как раз для тебя, Лукас! – закричали они уже издали.
У Алекса в руках была банка пива. Он пару раз приложился к ней и выбросил в кусты.
– Ты же у нас за ненасилие и демократию? Так у тебя есть шанс высказать свое мнение городским властям.
Обойдя дом, Бенуа и Алекс зашли в сад. Они постоянно перешептывались и время от времени прямо заходились от хохота.
Если бы я не знал Бенуа, то подумал бы, что он напился. Он то и дело скрючивался пополам и хлопал себя по ляжкам, и его громогласный хохот эхом разлетался между холмами.
– Как ты назовешь турка в мусорном баке? – подойдя ко мне, первым делом спросил Алекс.
Ответа, понятно, не предполагалось. Он так заржал, что не сразу смог досказать свой анекдот:
– Эгоистом! Ведь туда могло бы поместиться гораздо больше турок!
Я улыбнулся – шутка показалась мне смешной и не хотелось портить им удовольствие.
Бенуа взревел от смеха, но тут же опомнился и вытер рот платком.
– Извини, – проговорил он, икая.
Их лица пылали, глаза слезились. Поддерживая друг друга, они опустились на траву.
– Не на солнце, не на солнце, – сказал Алекс, по-собачьи вертясь вокруг своей оси в поисках подходящего места, – а то еще почернеем!
Они уселись в тени низких кустов. Какое-то время оба молчали, но стоило им взглянуть друг на друга, и они прыскали со смеху, как девчонки.
– Ну хватит, – выдохнул Алекс и повторил: – Хватит.
Они еще немного поерзали, пока не укрылись в тени полностью, с ботинками.
– Вообще-то мы пришли тебе сообщить, что сегодня вечером планируется демонстрация, – наконец объявил Алекс.
При слове «демонстрация» оба посерьезнели, да так, что я испугался.
– Против чего? – спросил я.
– Против беженцев в приходском доме.
Своими длинными пальцами Бенуа принялся вырывать из земли травинки. Они были жесткими и сухими; он складывал их рядком у себя на ладони.
– А что ты, собственно, об этом думаешь, Лукас? По-твоему, это хорошая идея – поселить там беженцев?
К этой тактике Бенуа прибегал и прежде: задавал вопрос и ждал, пока я попадусь в ловушку собственных рассуждений.
– Они должны адаптироваться, – выпалил я.
Об этом я уже думал. И свой вывод мог подкрепить аргументами.
– Может ли мужчина превратиться в женщину? – спросил Алекс.
Вопрос, понятно, был риторическим. Очередная шутка?
– Вот так и араб не может превратиться в европейца.
Бенуа терпеливо переплетал вырванные травинки. Глаз он не поднимал.
– Я не об этом спрашивал, – тихо сказал он. – Я спрашивал, считаешь ли ты хорошей идеей устроить приют для беженцев в приходском доме в Сёркль-Менье?
– Нет, – ответил я.
– Почему нет?
– Я считаю, что в районе от этого будут только неприятности. Там и без того куча проблем. Все время платить за ущерб городу не по карману.
– Совершенно верно! – Бенуа поднял на меня глаза. – Нам приходится платить за этих черномазых дважды: сначала в виде гуманитарной помощи голодающему континенту, а потом – когда они уже здесь. Спрашивается, куда деваются все эти деньги? Мы посылаем доллары туда, а они едут сюда. Почему? – Он умолк и, прикрывая глаза от солнца, поглядел по сторонам. – Но так хочет городской совет. Это демократически принятое решение.
– Жителей Сёркль-Менье никто не спрашивал, – возразил я. – У них нет представительства в городском совете.
– В точку! – криво усмехнулся Бенуа. – Власти вынуждают горожан жить бок о бок с людьми, угрожающими их безопасности. Это ведь диктатура, не так ли? Лодка переполнена. А они этого не желают понять.
Он сбросил травинки с ладони и втер их в землю подошвой, так что от них остались лишь коричневые ошметки.
– Не можем же мы пустить в страну всех желающих! – добавил Алекс. Он почему-то особо притягивал мошкару. Мошки прямо облепили его, но он не обращал на это внимания. – Только шлюхи всегда оставляют дверь открытой.
Я закивал – сам не знаю зачем. И подтвердил:
– Они должны адаптироваться. И лодка уже переполнена.
Бенуа поднялся и обеими руками стряхнул траву с брюк. Он подождал, пока встанет Алекс.
– Так вот, мы пришли сообщить тебе о демонстрации, – сказал Бенуа. – Это твой шанс. Ты говорил, тебе семнадцать, – он сделал паузу, словно давая мне возможность признаться во лжи. – Через год ты достигнешь совершеннолетия. Пора стать личностью, Лукас. Пора рисковать, пора переходить к действию. Нельзя всю жизнь просидеть на заднице, надеясь, что за тебя все сделают другие. – На циферблате его часов
