Я смотрел на них и молчал.
– Ты знаешь, как это делается? Наливаешь бензин, хорошенько пропитываешь фитиль и плотно закупориваешь для транспортировки. Потом надо будет отвезти их в город.
– И что ты собираешься с ними делать? – спросил я, стараясь говорить самым обычным тоном.
– Послушай, Лукас. Представь себе, какие последствия повлечет это решение для района: ганцы, китайцы, бразильцы – все друг у друга под боком, все вперемешку. Вот где настоящая взрывоопасная смесь! Денег у них нет. Языка они не знают. Как раз то, чего недоставало Сёркль-Менье! Я мог бы показать тебе статистику: возле таких приютов всегда угоны, взломы, вандализм…
Он постучал ложечкой о край чашки и бесшумно отхлебнул кофе.
– Хорошо, но что ты собираешься с этим делать? – повторил я.
– В приходской дом пока никого не заселили.
Капли кофе влажно блестели у него на губах. Я не уставал дивиться спокойствию, которое он излучал. Он шевелил только рукой и губами. Хорошо, что я еще толком не проснулся, иначе принялся бы нервно сучить ногами под столом.
– В дом? Ты хочешь закинуть эти коктейли туда? Но это опасно!
– Если ждать дольше, ущерб окажется намного серьезнее, а пострадавших – больше. Разве к этому мы стремимся? Я не хочу, чтобы люди пострадали, – я собираюсь лишь припугнуть их. Немного попортить имущество в благих целях. Тогда они сами оттуда уберутся.
– И все же это опасно. Для жителей соседних домов, для прохожих.
– Не переворачивай все с ног на голову, Лукаc. Тебя послушать, так это им угрожает опасность. На самом деле, в опасности мы. Это наш народ и наша страна под угрозой исчезновения. Ты получил по башке в Сёркль-Менье, но ты молод и силен. А если бы это была твоя бабушка или сестра? Мы как мужчины должны взять на себя ответственность.
Он вытащил из коробки на столе бумажный платочек и промокнул им уголки рта.
– И ради бога, не думай, что я ксенофоб. Я живо интересуюсь другими культурами и безмерно их уважаю. Но чужой национальный характер не может процветать здесь. Африканцы в джинсах, индийцы в кроссовках? Нет, мы обязаны защитить их от влияния Запада и отправить обратно на родину. Здесь их ждут одни несчастья. Чтобы интегрироваться в общество, им придется отказаться от национальной самобытности. Распрощаться с традициями и обычаями предков. Разве это дело?
Бенуа встал, опираясь ладонями о стол. Его чашка оставалась еще полна, но он захотел пойти в кузню. Он протянул мне три бутылки, а сам взял две оставшиеся и придержал для меня дверь.
Пока мы шли по саду, я пытался быстро соображать. За нами трусила восторженная Таша, то и дело срываясь с тропинки, чтобы выкопать из норы воображаемого кролика.
– Знаешь, я все-таки не хочу в этом участвовать, – выговорил я у порога кузни.
Несмотря на ранний час, уже было жарко. В воздухе роилось невероятно много мух.
Бенуа опустил бутылки на перепиленный верстак, я поставил свои рядом. Открыв футляр бензопилы, я вытащил канистру, уже наполовину пустую.
– Твоя нерешительность только все усложняет. Чего ты добиваешься? Чтобы я подождал, пока в дом заселят людей? – спросил он, склонившись над футляром. Потом показал на пистолет, который лежал на дне и не ускользнул от его зорких глаз. – Я научу тебя с ним обращаться, обещаю.
– Лучше забери его, – сказал я. – Я не хочу учиться. Да и зачем? Вы же все равно против насильственных…
– Лукас! – перебил он, положив руку мне на плечо, как тогда с Кейтлин. – Как друг, которому ты небезразличен, хочу дать тебе совет: не будь слюнтяем. Защищай себя. Вооружись и будь готов к любым передрягам. Иначе ты обречен жить в страхе. Вот я ко всему готов. Мое оружие – моя сила. Я понимаю, тебе хочется, чтобы мир был справедливым и бесконфликтным. Но мир не таков. Он изначально к тебе враждебен. И я всегда исхожу из предпосылки, что всякий, кто ко мне приближается, делает это с недобрыми намерениями. До тех пор, пока он не докажет обратное.
Бенуа потряс меня за плечи, словно желая разбудить. У меня все поплыло перед глазами. Я молчал, не зная, что сказать.
– Мне тебя очень жаль. Ты мой друг, и от этого мне еще тяжелее. Но ты всегда будешь неудачником. Ты не готов к агрессии. Что бы ни случилось, ты встретишь это вежливой улыбкой. Ты не понимаешь, на что способны другие, потому что сам на это не способен. Ты не чуешь опасности. Тебе, может, кажется, что это доверчивость, а по мне – это наивность.
Он сунул канистру мне в руки, но я поставил ее на пол, вышел из кузни и встал у входа.
– Что ж, нет так нет, – сказал Бенуа.
Он снял с гвоздя на двери старый фартук деда и надел его. Огляделся, нашел воронку и залил через нее в бутылки бензин. Разорвал тряпку на полоски, скрутил из них фитили.
Таша то и дело заходила в кузню и со слезящимися глазами принюхивалась к повисшему в ней тяжелому, дурманному запаху.
– Мне нужна картонная коробка для них, – объявил он через несколько минут.
Я не шелохнулся. Мать на моем месте не торопясь закурила бы сигарету.
Мое нежелание помогать не остановило Бенуа. Посмотрев по сторонам, он быстро нашел подходящую коробку.
– Теперь нужно свезти их вниз. Это самое сложное, – сказал он. – Спрошу у Кейтлин, не согласится ли она помочь.
Упоминание ее имени встревожило меня больше, чем я готов был признать. Я просунул голову в дверь и уткнулся взглядом в стройный ряд готовых коктейлей.
– Не впутывай в это Кейтлин, – быстро сказал я.
Он щелкнул языком, будто я ляпнул глупость.
– Мы с Кейтлин много разговаривали. Больше, чем ты думаешь. Я ее знаю. Она на нашей стороне.
– Она ни за что не согласится, забудь!
– Само собой, она не будет знать, что именно перевозит, умник! Это всего лишь пара бутылок дорогого вина в плотно закрытой картонной коробке. Главное, не пролей, а то она сразу почует запах.
Бенуа сунул мне в руку большой моток скотча, который я видел впервые, – видимо, он принес его с собой. Он развязал фартук и повесил его обратно на гвоздь.
– Пойду объясню ей. Про нашу вечеринку – сечешь?
– Да, – ответил я. – Иди-иди.
Язык казался распухшим и неповоротливым, как после похода к зубному. Я довел Бенуа до калитки. Он пересек дорогу, а я поднялся в дедову спальню и залез на стол.
Завидев ворвавшуюся в монастырский сад Ташу, кошки бросились врассыпную. Бенуа постучал
