гладко и слишком много говорит. Он готов к любому вопросу и возражению. А мне нужно время, чтобы составить о чем-то мнение.
Она открыла дверцу и поставила на землю левую ногу, потом правую.
– Да, – сказал я уныло, – я понимаю, о чем ты.
Мы загрузили багажник доверху и поехали обратно.
Однажды я увидел из окна, как Бенуа положил руку ей на плечо. Кейтлин не шелохнулась и смотрела в сторону, словно ничего не заметила. Он ушел, и я провожал его глазами, пока он в полощущейся на ветру белоснежной рубашке спускался с холма. А Кейтлин стояла во дворе, заложив руки за спину. Недвижно, как птица у воды. Завораживающее зрелище: казалось, на ней сходятся все линии монастырского здания. Она излучала желтое сияние.
И тут произошло то, что я мог бы предвидеть. Она повернулась в мою сторону, и я, вместо того чтобы пригнуться, окаменел. Конечно же, она увидела меня. Ее озабоченное лицо разгладилось, и она улыбнулась. Я покраснел как рак (впрочем, с такого расстояния этого не заметить) и помахал ей.
– Привет! – крикнул я.
Это было очередной глупостью. Мать услышала мой крик и вошла в комнату. Увидев меня на столе под окном, она пришла в ярость.
– Ты что это там делаешь? – завопила она. – Стол антикварный! А ты даже не разулся!
Меня удивило такое непомерное возмущение, но тут я вспомнил тот давний случай.
– Дед тоже на него залезал, – злорадно заявил я.
– Ничего подобного! Ты это придумал – себе в оправдание. Твой дед не залезал на стол!
Она так разозлилась, что влепила мне затрещину. Я ощутил странное возбуждение. Никогда раньше она не поднимала на меня руку.
ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ я работал с бензопилой и проливал бензин. Канистру я намеренно оставлял открытой. С каждым днем она понемногу пустела.
Я нашел обломок другого ствола, вероятно, брошенного или забытого каким-то дровосеком, и распилил его.
Заслышав пилу, Кейтлин приходила ко мне – обычно в сопровождении нескольких кошек, среди которых неизменно был Коперник, – не только потому, что считала своим долгом помочь, но и потому, что вой пилы не давал ей сосредоточиться на танце. Иногда мы спускались в Монтурен, чтобы для разнообразия заняться чем-нибудь другим или посидеть в пиццерии под кондиционером. Но надолго мы там не задерживались – возвращались к работе. С силой и выносливостью ослика Кейтлин таскала дрова вверх по крутому склону к обочине.
Теперь мы работали подальше от дороги и поближе к кузне и могли бы легко отнести дрова туда, а потом на тачке свезти в монастырь. Но не стали делать этого. Мы вошли во вкус: на машине можно было за раз перевезти больше дров, да и поездка выходила куда более захватывающей.
Лето заканчивалось. Низкие кусты вокруг резко пахли; один из них был усыпан ягодами, и на него со щебетом слетались птицы. Они испуганно вспархивали, стоило мне включить бензопилу, но возвращались, как только я останавливался. Когда мы уставали, то усаживались пить чай со льдом – Кейтлин приносила его в термосе.
Мучила ли меня ревность? Как-то я наполнил наш общий стакан до краев и снова завел разговор о Бенуа.
– Он недавно заявил, что Аушвиц был обычной тюрьмой, – сказал я, – где иногда умирали узники.
Кейтлин ошеломленно посмотрела на меня.
– Он серьезно? – и задумалась на пару секунд. – Мне следовало догадаться. Ему удалось обвести меня вокруг пальца, но подозрения у меня были. Такие, как он, хотят забыть об Аушвице, чтобы можно было не скрывать своих расистских убеждений. Не потому, что стыдятся, – нет, им даже нравится, как эффективно немцы организовали массовые депортации. Но они знают: пока люди помнят горы ботинок и сбритых волос, у расизма нет шансов.
Она протянула руку к кусту позади нас.
– Думаю, у Бенуа было несчастливое детство.
Она положила в рот красную ягоду. Это было смело: я их пробовал – кислятина ужасная.
– В нем есть какая-то ярость, – сказала Кейтлин. – Ярость – это замечательно. Ее можно использовать в созидательных целях. Во мне она тоже есть, без нее я бы не танцевала. Но Бенуа, мне кажется, не знает, что делать со своей яростью, и все брюзжит. Он хочет не строить, а ломать. И он заставит кого-то заплатить за все, что ему не по душе, просто пока не знает кого.
– Со своими друзьями он хорош.
– Ну знаешь, вообще-то неудивительно, что он окружен друзьями. Их объединяет ненависть. Так кто угодно может завести себе друзей: находишь безработного, недовольного жизнью парня. У него нет денег, нет девушки, ему хочется к кому-нибудь прибиться. Политических убеждений у него тоже нет. Внушаешь ему, что гастарбайтеры украли у него права, принадлежащие ему по рождению, квартиру, работу и даже лучших белых девушек. Он это заглатывает, и ты посвящаешь его в последний миф, ключевой, о кознях евреев: все проблемы – следствие еврейского заговора, цель которого – власть над миром. Нет ничего проще, уж ты мне поверь!
Я потрясенно молчал. В чае было слишком много лимона и слишком мало сахара.
– Интересно, как он отреагирует, если узнает, что я еврейка.
– А ты еврейка?
– Ты что, не знаешь?
– Кейтлин Медоуз – вроде не еврейское имя.
– Еврейство передается по матери, – объяснила она. – А имя Кейтлин мне дали на случай, если история повторится. – Она подхватила проходящего рядом Коперника и усадила к себе на колени. – Пожалуй, я поговорю с Бенуа, – сказала она, проводя рукой по кошачьей шерсти.
Следя взглядом за этим сосредоточенным и заботливым движением, я выпил кислый чай до капли.
На следующее утро, словно почуяв неладное, Бенуа заявился ко мне. Он привел с собой Ташу, та радостно напрыгнула на меня.
– Ей нравится в лесу, – сказал Бенуа. – Здесь привольно.
Я только проснулся и, не успев ни умыться, ни позавтракать, встретил его в одних трусах.
– Газету читал? – спросил он, потрясая передо мной «Вестником региона».
Я успел разглядеть лишь фотографию велосипедиста и заголовок о наводнении на юге страны.
– Нет.
– Ну так прочти. Как можно не читать газет?! Тебя что, не интересует, что творится в мире?
Я налил ему кофе, который мать сварила для меня.
– Городской совет принял решение, – сообщил он. – В приходском доме будет устроен приют для беженцев.
Я намазал маслом тост и принялся медленно его жевать. Власти совершили ошибку. Ничего, кроме неприятностей, от такого решения ждать не стоит. Я прочел это во взгляде Бенуа.
– Ты бензин купил?
Он вынул из сумки пять пустых бутылок из-под «Перье» и составил их рядком на столе.
