шагала за мной следом – сначала по нашему саду, потом по пастушьей тропе в город. Ее переполняли воодушевление и восторг: она и не подозревала, что на тропе так красиво.
Кейтлин обогнала меня и очертя голову понеслась по крутому склону. Она скакала и скользила с какой-то звериной грацией.
– Осторожней! – предупредил я.
Кейтлин обернулась и остановилась в оборонительной позе – голова втянута в плечи, губы сжаты, – как будто я ее отчитал.
– Знаю-знаю: мне надо беречься! – сказала она. – Но меня все равно никогда не примут в академию. Я недостаточно хороша для них. Так что могу себе позволить и ногу подвернуть. По крайней мере, буду знать, почему не танцую.
Я чувствовал тепло ее тела.
– Хорошо, что тебя не приняли, – сказал я.
– Это еще почему?
От трудного спуска у нее пересохло во рту.
– Иначе ты бы сюда не приехала.
– Эх!.. Если бы ты знал, как я хочу там учиться!
Ее взгляд затуманился.
Я пожалел о своих словах.
– А потом ставить свое. Придумать такую хореографию, чтоб утанцеваться в клочья!
В самом начале дороги мы нашли дерево, которое, вероятно, уже давно там лежало, но на которое я не обращал внимания. Оно было сухое, в точности как надо, и распилить его на дрова, казалось, будет нетрудно. Чтобы не тащить поленья в гору, мы решили складывать их у обочины дороги, в нескольких метрах вверх по склону, а позже отвезти в монастырь на машине.
Отличная вроде бы идея. Кто же мог знать, чем она обернется?
Я перелез через утес Шаллон и протянул Кейтлин руку. Она вложила в нее свою – прохладную, будто только что из-под холодного крана. Словно гибкие и сильные обезьяньи лапки вцепились в тебя и неизвестно, когда отпустят. Собрав всю свою силу танцовщицы, она втянула себя наверх по гладкой стене утеса.
Вскоре мы добрались до сада месье Оршампа. Я был в отличном настроении и потерял осторожность: не осмотревшись хорошенько, прошел мимо клубничной грядки. Кейтлин, ничего не подозревая, шагала за мной. И вдруг из дома выбежал старик-хозяин, размахивая клюкой, в сопровождении гавкающей рыжей дворняжки. Я схватил Кейтлин за руку и нырнул в пересохшую канаву. Она вскрикнула и упала рядом. На мгновение я удивился ее близости. Мы поднялись и, хихикая, как школьники, выбрались на улицу.
– Тот парень – Бенуа, да? – какой он вообще? – спросила она, пока мы шли мимо низких каменных оград придорожных садов.
– Бенуа – мой друг, – ответил я твердо, – настоящий друг. Дома у меня есть друзья, но это так, потусоваться. Бенуа – другое дело. Он намного старше. Он журналист, знает жизнь, с ним интересно.
Может, это было предчувствие, но, когда мы пришли на заправку, я не хотел, чтобы Кейтлин заходила внутрь.
– Пить хочется, – сказал я. – Купи в магазине газировки, пожалуйста.
Она вернулась с двумя влажно поблескивающими баночками колы и протянула мне деньги:
– Вот.
Ее руки выше локтя были покрыты тонкими волосками, темнее, чем у девочек, которых я знал.
– Зачем это?
– На бензин.
– Это мой бензин.
– Но дрова-то для нас.
Бенуа теперь приходил к Кейтлин каждый день – я видел это из окна дедовой спальни. Впервые заметив его на дороге, я подумал, что он идет ко мне. Но во второй раз я уже знал, куда он направляется. Завидев его, я тут же шел в дом и залезал на письменный стол. Бенуа заходил в монастырский сад как старый знакомый. Рут с сестрой Беатой выходили поприветствовать его: поначалу сдержанно, но вскоре радостно и непринужденно. О чем они говорили, мне было не разобрать. Иной раз Бенуа с Кейтлин прогуливались по саду: она показывала ему розовые кусты и пруд. Бывало, что Бенуа заходил внутрь, а через некоторое время снова появлялся, перекинув пиджак через плечо.
Однажды днем, поработав несколько часов и аккуратно сложив дрова у дороги, я не выдержал и завел разговор о Бенуа. Мы сидели в машине: Кейтлин – тайком от матери – за рулем, я в шортах – рядом, на горячем кожаном сиденье.
– Что ты думаешь о Бенуа?
– О Бенуа? Почему ты спрашиваешь?
– Просто так.
Она осторожно вписалась в поворот, на котором занервничал бы и самый опытный водитель. Я не беспокоился: дрова лежали недалеко, метрах в пятистах от монастырских ворот, и вероятность нарваться на полицейский патруль была минимальной.
– Он меня пугает, – сказала Кейтлин.
– Пугает?
– С ним что-то не так. Не знаю что. Есть в нем какая-то жестокость. Мне кажется, я могла бы в него влюбиться. Он умен. Ему все интересно – он журналист до мозга костей.
Кейтлин нажала на газ, но, казалось, передумала (дорога теперь резко пошла вниз) и сняла ногу с педали.
– Черт! – вскрикнула она. – Тормоза заело!
Она снова нажала на педаль, сильнее, и машина затормозила так резко, что меня бросило вперед, и я уперся руками в приборную доску. Мотор захлебнулся, и мы остановились.
– Ох, прости, – сказала она и повернула ключ зажигания.
– Что случилось?
– Не знаю. Странное чувство: будто тормоза не сработали. Как бы это объяснить… они будто не встретили вообще никакого сопротивления.
Она включила первую скорость, и мы поехали дальше.
– Но он опасен, – Кейтлин говорила, словно ничего не случилось, и я не сразу сообразил, что речь о Бенуа. – Он так убедителен, что я не решаюсь с ним спорить. Какую тему ни возьми, у него на все готов ответ. И он провокатор.
– В смысле?
– Он всегда мутит воду, никому не дает покоя, ты разве не замечал? Если ты сел, он заставит тебя встать, если пошел – бежать. В его присутствии кровь течет быстрее, все ощущения обостряются.
Она остановила машину на обочине с внешней стороны поворота.
– А я тоже провокатор?
– Ты? Да нет. Ты милый, ты располагаешь к себе.
– М-м…
– Однажды он принялся костерить арабов, и я сказала: «Слушай, у них ведь и так почти ничего нет!» Знаешь, что он мне ответил? – Я молча ждал продолжения. – Он сказал: «То, что у нас есть, мы заработали тяжким трудом».
Она смотрела на меня в упор. Даже при открытых окнах в машине было слишком жарко.
– Надеюсь, он пошутил. Но меня пугают люди, которые говорят такие вещи, – сказала она. – Он утверждает, что у нас с ним много общего. Я хочу сделать мир лучше – и он тоже. Он называет это гражданской активностью. Главная опасность для страны, считает он, – это не политические беженцы, а пассивность граждан.
– Может, он и прав.
– Не знаю, Лукас. Он слишком
