как плесень. Расцветает на всякой мерзости: чем хуже вокруг, тем ему лучше. И он даже не пытается что-то исправить.
Я обхватил банку ладонями, и от них к плечам потянулся холод.
– Неправда, – возразил я. – Пытается… только не теми способами.
На горизонте показались кучевые облака и окрасили небо в странный цвет.
– Я на днях высказала ему все, что о нем думаю. Ты это видел. Я заметила тебя в окошке.
Краска бросилась мне в лицо.
– Признайся, ты боишься, что я в него влюбилась? – она почти смеялась.
– Н-нет…
Кейтлин поднялась.
– Не беспокойся, – бросила она, уходя. – Я не так легко влюбляюсь.
ХЛЫНУЛ ДОЖДЬ, проливной дождь из туч, о которых мы и забыли. Пара минут – и все переменилось: небо окрасилось в фиолетовые тона, потом посерело, солнечные лучи тут и там прорезали тучи, сгустилась тьма – и полило. Стеной. Как из ведра.
Как только небо затянулось, Кейтлин отправилась за машиной, чтобы поскорее увезти дрова, пока они не размокли. А я поспешил воспользоваться этим и убрать все следы от коктейлей. Нашел коробок спичек, зажег одну и бросил в металлическое ведро, куда скинул все тряпки.
Зря я это сделал. Бенуа, видно, работал не слишком аккуратно и пролил больше бензина, чем я думал. И тряпье сильно им пропиталось. В спешке я уронил первую, обломившуюся спичку. Сор и опилки на полу занялись вмиг. Огонь змейкой побежал от меня и перекинулся на тряпки, валявшиеся у двери, а с них – на дедов фартук. Я сделал то, что побоялся сделать с голубем в подвале: схватил фартук обеими руками, сорвал его и, упав на колени, стал яростно колотить по материи. Лучше всего я помню свою ярость: я словно пытался не затушить огонь, а наказать его. Проклятье, ну отчего так не вовремя! Кейтлин уже едет обратно. Она будет ждать меня, не понимая, что мне понадобилось в кузне. И уж тем более – почему кузня дымится.
Загорелась дверь. Искра попала на уплотнитель, который дед проложил вдоль косяка, и пламя поползло вверх. По дороге оно пожирало приколотые к двери бумажки: график вывоза мусора, инструкцию от бензопилы, календарь с видами швейцарских гор. У меня не было ни огнетушителя, ни воды. Огонь перекинулся на газеты, лежавшие на деревянном стеллаже у двери, потом на сам стеллаж. Там стояли бутылки с наклейкой «Огнеопасно». И баллончики с аэрозолем. Я продолжал лупить по огню. Ладони не ощущали боли. Усилия оказались ненапрасными: с грехом пополам мне удалось затушить тлеющие тряпки и усмирить пожар в углу, лишив его пищи. Хорошо, что я сообразил открыть дверь. Я распахнул ее одной рукой, а другой рванул стеллаж и опрокинул его в проход. Подпитанный внезапным притоком воздуха и облаком пыли, огонь взвился было с новой силой. Но я вытолкал стеллаж наружу, под дождь, и пламя с шипением потухло.
Говорят, беда не приходит одна. Оглядываясь назад, я не назову этот пожар ни бедой, ни даже несчастным случаем – просто случаем. Если бы в тот день больше ничего не произошло, я бы, наверное, надолго его запомнил и через много лет рассказывал эту историю своим детям. Но сразу после этого произошло событие куда более ужасное, перевернувшее всю мою жизнь и резко оборвавшее мое детство, и на его фоне пожар в кузне представляется заурядным мелким происшествием, о котором и помнить-то не стоит.
Пока я стоял у кузни, подставив ладони потокам воды с неба, на дороге показалась машина Кейтлин. Она ехала с зажженными фарами. Не знаю, отчего все пошло наперекосяк. Из-за неожиданного ливня? Из-за неисправных тормозов? Или из-за поворота, на котором все лето притормаживали десятки автомобилей, проливая каплю-другую масла? Машину занесло. На моих глазах. Я видел, как колеса неожиданно заскользили вбок, к обочине. Как они переехали через обочину, рыхлую и пористую после длительной засухи. Машина походила на зверя, который царапает когтями по камням и не может за них уцепиться. Колеса продолжали отчаянно крутиться. Левой стороной машина нависла над обрывом; казалось, она пытается перенести свой вес на правые колеса и зарыться ими в землю. Но затем она все-таки сдалась и обреченно перевалилась через край. Теперь ее было не удержать. Неуклюже, как закованный в латы рыцарь, она всей своей тяжестью соскользнула в пропасть. Падая, машина то и дело ударялась о торчавшие пни и валуны. Наконец она подпрыгнула и покатилась, пока не уткнулась в дно пропасти. Дождь приглушал звуки от падения. На миг машина растерянно замерла, словно ища равновесия. Затем она загорелась.
Я стоял метрах в пятидесяти. Еще не сообразив, что нужно делать, я ринулся вниз. Кажется, я что-то кричал, звал на помощь. Бежать по облепленным грязью скользким камням было трудно. Я еще несся, когда машина опустилась на все четыре колеса, как собака, решившая выполнить команду и сесть. Из-под днища фонтаном взвились искры, вспыхнули в воздухе и безжизненно погасли.
– Кейтлин! – заорал я, добравшись до искореженной машины.
Капот был продавлен. Автомобиль утратил привычные очертания, и я не мог сориентироваться, где место водителя. Я заглянул в одно из окошек и увидел затылок Кейтлин и ее волосы, ниже виднелся намек на цветочный узор ее платья. Стекло было таким грязным, что больше ничего разглядеть не удавалось. Не сразу я понял, что мешает не только грязь: из расколовшейся приборной панели брызгали искры, и дым внутри густел. Я потянул дверцу, но ожоги на ладонях не позволяли дернуть как следует, и она не поддалась. Из сплющенного мотора рвались языки пламени. Дождь приутих, и мелкие капли с шипением испарялись в огне.
Стекло сзади было приспущено. Я просунул туда руку и попытался открыть дверцу изнутри. Когда и это не удалось, я поднял с земли камень и разбил стекло. Наружу, отчаянно фыркая, выскочила кошка – зрачки расширены, когти растопырены от испуга – и тут же исчезла среди деревьев.
За кошкой появился дым. Почти ничего не видя, я на ощупь открыл дверцу и стал выламывать другую, со стороны водителя. Кейтлин мне не мешала: она лежала неподвижно, завалившись набок. Время от времени она кашляла, как человек, заснувший под душным одеялом. Крови не было видно. Дверца сорвалась с петель и упала на хвою. Я оттолкнул ее, чтобы подобраться к Кейтлин. Присев на корточки, я лихорадочно соображал. Кейтлин лежала головой на пассажирском сиденье, и, по идее, можно было вытянуть ее за левую руку. Но она все еще была пристегнута.
Пекло сделалось невыносимым. Кора дерева, в которое был вжат мотор,
