что эта история не упомянута ни в одном из многочисленных мемуаров, написанных с тех пор. Я когда-то встречала господина д’Ойянсона на балах и даже танцевала с ним. Его смерть меня потрясла гораздо больше, чем смерть его товарища по несчастью господина д’Аммекура, парламентского советника.
Это прискорбное событие побудило нас отказаться от мысли о моей поездке во Францию. Известие о нем дошло до нас как раз в тот день, когда я должна была уезжать. Лично я была счастлива, что мне не надо отправляться в это путешествие, очень для меня тягостное; не то чтобы я боялась опасности, но меня до смерти печалила мысль о расставании с мужем и детьми. Я твердо решила тогда, что не буду больше пытаться вернуться во Францию без них.
Моя жизнь в Ричмонде была очень монотонна. С госпожой Диллон я больше совсем не виделась с тех пор, как мы вырвали у нее кое-какие деньги после довольно оживленной переписки между господином де Ла Тур дю Пеном и ее поверенным в делах. Господин де Фиц-Джеймс и господин де Ла Туш воздерживались от поездок к нам в Ричмонд. Когда я ездила в Лондон, что случалось один или два раза, я виделась только с леди Джернингем или с лордом Кенмаром, который уже год как давал мне по шесть луидоров в месяц.
Раз в неделю я наносила визит госпоже де Дюрас в Теддингтоне, куда либо шла одна пешком, либо ехала в экипаже с господином де Пуа.
После рождения своей второй дочери Клары госпожа де Дюрас вместе с мужем совершила путешествие в Гамбург. Король Людовик XVIII находился по-прежнему в Митаве{158}, и те, кто занимал высшие должности при короне или королевском доме, приезжали в этот город, когда наставало время их дежурства. Первые камергеры в свой год приезжали и весь год жили при короле.
Поскольку настала очередь дежурить господину де Дюрасу, он выразил желание привезти с собой в Митаву жену. Своих детей они поручили заботам госпожи де Тюизи. Отец госпожи де Дюрас, господин де Кер-сен, заседал в Конвенте во время процесса над королем. Из опасения, что это пятно, которое могла не смыть даже смерть ее отца, помешает ей быть принятой в Митаве, госпожа де Дюрас говорила, что едет якобы заниматься какими-то делами своей матери, уехавшей на Мартинику продать дом, которым она там владела. Как бы то ни было, я имела основания считать, что, когда господин де Дюрас прибыл в Гамбург, его там встретил герцог де Флери, приехавший объявить ему от имени короля, что жена его принята не будет. Таким образом, путешествие госпожи де Дюрас на этом закончилось, но я уже забыла, ездил ли в Митаву сам господин де Дюрас. В любом случае они через короткое время вернулись в Теддингтон.
Согласия в супругах было еще меньше, чем прежде. Господин де Дюрас все хуже и хуже относился к своей жене. Она день и ночь из-за этого плакала и, к несчастью, принимала жалкий вид, который смертельно раздражал ее мужа. Он это показывал без всякого стеснения, больно ее раня, в чем я его часто упрекала. На это он отвечал, что любви не прикажешь и что он терпеть не может сцен.
Прочитав проповедь мужу, я бралась утешать жену. Я старалась внушить ей немного самостоятельности, убедить ее, что своей ревностью и упреками она делает домашнюю жизнь невыносимой и отдаляет от себя мужа. Дни проходили то хуже, то лучше, поскольку у них беспрерывно бывали визитеры; вечерами было иначе, поскольку они оставались одни. Один старый офицер корпуса телохранителей, господин де Ла Сипьер, своим присутствием почти всегда нарушал их тет-а-тет. Амеде де Дюрас часто пользовался его приходом, чтобы уехать в Лондон. Тут начинались бесконечные слезы и обвинения со стороны жены. Бедная Клер только и думала, как бы иметь романтические отношения с мужем, который был самым неромантичным человеком на свете! Конечно, он получал бы удовольствие от домашней жизни, если бы эту жизнь сделали для него приятной. Но в госпоже де Дюрас внешние проявления страсти не могли до конца скрыть высокомерия и властности, которые в дальнейшем развились еще больше. При большом уме она сделала несчастными и своих домашних, и себя саму.
V
В конце зимы мисс Уайт уехала из Ричмонда. Это меня огорчило; не то чтобы между нами завязалась прочная дружба, но она была так любезна ко мне, что я находила очень приятным ее пребывание по соседству с нами.
Здоровье мое уже некоторое время оставляло желать лучшего. Я чувствовала сильное утомление, не понимая точно, что у меня болит. Экипажа мне взять было неоткуда, а дом наш находился в довольно удаленном месте, у городского выгона. Из-за этого я перестала выходить из дома после ужина и посвящала вечера чтению книг, которые мисс Уайт, имевшая хорошую библиотеку, присылала мне в большом количестве. Абонемент в публичную библиотеку в Англии стоил дорого, и я не могла себе позволить такое удовольствие. Какова же была моя радость, когда однажды посыльный вручил мне шкатулку, на которой было надписано мое имя, и ключ от нее. Открыв шкатулку, я обнаружила там десять томов из лондонской абонементной библиотеки Укама — Ookam’s circulating library — и каталог этой библиотеки, состоявшей из двадцати тысяч томов книг всякого рода на английском и на французском. К посылке прилагалась расписка в получении платы за абонемент на мое имя с уведомлением, что если я сдам закрытую шкатулку на почтовую карету, отправлявшуюся в 7 часов утра, то вечерней почтой мне ее привезут обратно с заказанными книгами. Этот знак внимания был мне приятнее всего на свете. Я предположила, что это дело рук мисс Уайт. На мое благодарственное письмо она не ответила, из чего я заключила, что она не хотела быть узнанной.
Лето 1799 года несколько поправило мое здоровье. Наш дом у городского выгона имел общую стену с домом одного богатого лондонского олдермена. Как это принято в Англии, на расстоянии восьми — десяти футов от наших окон в нижнем этаже имелась небольшая решетка, чтобы к окнам нельзя было подойти. При доме олдермена был красивый двор с газоном, окруженный, как и наш, оградой, одна сторона которой была общая с нами. Мой сын устроил в крохотном пространстве перед оградой клумбу, которую называл своим садом. Он попадал туда через окно нашей гостиной, оно было очень низкое; перед этим окном я все время сидела с
