Вид был изумителен; его уместно было сравнить с гравюрой в рамке: буруны изображали рамку, зеркальная лагуна – белое поле гравюры, а сам остров – рисунок. Вечером, когда я спустился с горы, навстречу мне вышел человек, которого я расположил к себе каким-то пустячным подарком, и принес горячие печеные бананы, кокосовые орехи и ананасы. После прогулки под палящим солнцем, насколько я знаю, нет ничего лучше молока из молодого кокосового ореха. Ананасов здесь такое изобилие, что их едят так же равнодушно, как у нас репу. На вкус они превосходны, быть может, даже лучше тех, что разводят в Англии, а это, мне кажется, лучшая похвала, какую только можно сделать плоду. Перед моим отъездом на корабль м-р Вильсон передал таитянину, так кстати отблагодарившему меня, мое желание, чтобы он и еще какой-нибудь человек сопровождали меня в короткой экскурсии в горы.
18 ноября. Рано утром я высадился на берег, захватив с собой мешок с провизией и два одеяла – для себя и для слуги. Поклажу привязали к концам длинной жерди, которую поочередно несли на плечах мои спутники-таитяне. Люди эти привычны носить таким способом в продолжение целого дня до 50 фунтов [23 кг]на каждом конце жерди. Я предложил моим проводникам запастись едой и платьем, но они сказали, что в горах сколько угодно пищи, а что касается платья, то достаточно и их собственной кожи. Маршрут наш лежал по долине Тиа-Ауру, по которой течет река, впадающая в море у мыса Венеры. Это – одна из главных рек острова, и ее истоки лежат у подножия самых высоких центральных вершин, поднимающихся до высоты около 7000 футов.
Весь остров до того горист, что проникнуть во внутреннюю часть его можно, только поднимаясь по долинам. Путь наш сначала проходил через леса, окаймляющие оба берега реки, и высокие центральные пики, мелькавшие, точно сквозь аллею, между качавшимися с одной стороны там и сям кокосовыми пальмами, были чрезвычайно живописны. Вскоре долина начала сужаться, а склоны ее стали высокими и более обрывистыми. Через три-четыре часа ходьбы ширина долины была уже немногим больше ширины русла реки. Стены справа и слева были почти вертикальны; но благодаря мягкости вулканических пластов из каждого выступа вырастали деревья и другая обильная растительность.
Кручи эти имели, должно быть, около тысячи футов в вышину, а всё вместе представляло узкое горное ущелье, гораздо более великолепное, чем всё, что мне приходилось видеть до сих пор. Пока полуденное солнце еще не стояло прямо над ущельем, воздух был прохладный и сырой, но тут стало очень душно. Мы пообедали в тени нависшей скалы, у подножия лавового столба. Мои проводники уже раздобыли целую миску мелкой рыбешки и пресноводных креветок. У них была с собой маленькая сетка, натянутая на обруч; в глубоких местах и в водоворотах они ныряли и, точно выдры, держа глаза открытыми и загоняя рыбу в норы и уголки, ловили ее.
В воде таитяне движутся с ловкостью земноводных животных. Случай, сообщаемый Эллисом, показывает, что они чувствуют себя в этой стихии как дома. Когда в 1817 г. с корабля спускали лошадь для короля Помаре, канаты лопнули, и лошадь упала в воду; туземцы немедленно спрыгнули за борт и своими криками и тщетными усилиями помочь животному чуть не утопили его. Но как только лошадь добралась до берега, все население бросилось бежать, стараясь спрятаться от этой «носящей человека свиньи», как они окрестили лошадь.
Несколько выше река разделялась на три небольших потока. Два северных были недоступны из-за ряда водопадов, низвергавшихся с зубчатых вершин самых высоких гор; к третьему, по всей видимости, точно так же нельзя было подступиться, но мы ухитрились подняться по нему самым необычайным путем. Склоны долины были здесь почти отвесны, но, как то часто бывает со слоистыми породами, из них выдавались маленькие уступы, густо заросшие дикими бананами, лилейными растениями и другими роскошными произведениями тропиков. Таитяне, карабкаясь по этим уступам в поисках плодов, открыли тропу, по которой можно было взобраться на самый верх обрыва.
Вначале подъем из долины был очень опасен, потому что нужно было преодолеть крутую стену обнаженной породы с помощью захваченных нами с собой веревок. Каким образом кому-то удалось открыть, что это страшное место – единственное, где можно взобраться по склону горы, – этого я не могу себе представить. Потом, осторожно подвигаясь вдоль одного уступа, мы подошли к одному из трех потоков. Над этим плоским уступом изливает свои воды с высоты около 100 футов красивый водопад, а под ним другой высокий водопад падал прямо в реку, протекающую внизу в долине.
Из этого прохладного, тенистого уголка мы пошли в обход верхнего водопада. Как и прежде, мы пробирались по небольшим уступам, причем густая растительность отчасти скрывала от нас опасность. При переходе с одного уступа на другой мы натолкнулись на вертикальную каменную стену. Один из таитян, ладный и проворный мужчина, приставил к ней древесный ствол, вскарабкался по нему, а затем, пользуясь трещинами, добрался до вершины, Он укрепил веревки на одном из выступов, поднял на них собаку и поклажу, а потом вскарабкались и мы.
Пропасть под тем уступом, на который был поставлен ствол дерева, была, должно быть, 500–600 футов глубиной, и если бы бездна не была отчасти скрыта нависшими над ней папоротниками и лилиями, то у меня закружилась бы голова, и ничто в мире не могло бы заставить меня предпринять подъем.
Мы продолжали восхождение то по уступам, то по острым, как лезвие ножа, гребням, с обеих сторон которых были бездонные ущелья. В Кордильерах я видал горы гораздо более грандиозных масштабов, но по крутизне с горами Таити вообще ничто не может сравниться. Вечером мы добрались до плоского местечка на берегу того же потока, вдоль которого мы по-прежнему шли и который спускается вниз цепью водопадов; тут мы расположились на ночь.
Обе стороны ущелья были покрыты обширными зарослями горных бананов, покрытых спелыми плодами. Многие из этих растений достигали 20–25 футов в вышину и трех-четырех в окружности. При помощи полосок коры вместо веревок, бамбуковых стволов вместо стропил и огромного бананового листа вместо крыши таитяне в несколько минут выстроили нам превосходный домик, а из увядших листьев соорудили мягкую постель.
После этого они начали разводить огонь и стряпать ужин. Огонь был добыт путем трения: тупой конец палки быстро двигали по проделанной в палке канавке как будто для того, чтобы углубить ее, пока от трения не загорелось раскрошившееся дерево. Для этой цели используется только одно особое, белое и очень легкое дерево (Hibiscus tiliaceus)[306], то самое, из которого делают жерди для поклажи и плавучие аутригеры[307] для каноэ. Огонь был получен в несколько секунд, но тому, кто не сведущ в этом искусстве, требуется, как я убедился, приложить величайшие усилия; в конце концов, однако, мне, к моей великой гордости, удалось зажечь древесную крошку.
