которых было очень много. Мы приехали без переводчика — она заболела, и из Москвы мы двинулись, заполнив декларации, под руководством старосты. В Дели разыскивала вологодскую группу Анна Никифоровна — москвичка, проживающая в Индии с мужем, время от времени она «брала» группы. Однако наш староста, сильно проинструктированный в обкоме, ее и близко к нам, к нашей группе, не подпускал, пока, наконец, не выслушал ее и тогда возмутился — где она столько времени пропадала, а люди ждут.
Были и другие забавные и грустные приключения и события, но Анна Никифоровна, коль являлась женой торгового полпреда, была в курсе «житейских» дел в стране, рассказывала много и интересно. Руководительница волгоградской группы, которая еще в Домодедово не желала дать нам бланки деклараций, мол, вы не наши! — это еще в Москве! — тут постоянно старалась приобщить и свою группу к нашей, чтоб послушали. В Бомбее в отделе наши номера были уже кому-то отданы, и нам предлагали десятиместные. Анна Никифоровна собрала нас, спросила, согласны ли подождать, пока все выяснится, а выяснится обязательно, позвонила куда-то по телефону, распорядилась, чтоб портье дал комнату боям, чтоб принесли стулья, в холле звучала приглушенная музыка, и скоро одни начали медленно переступать-танцевать танго или что-то подходящее под музыку, двое мужчин, врач и писатель, сели за большой стол, пустующий в раннее время, а вообще занимаемый главным администратором, взяли чистый бланк с грифом отеля и принялись сочинять письмо: «Досточтимая, глубокоуважаемая, прекраснейшая из женщин, госпожа Индира Ганди! Мы приехали в Вашу страну подивиться на райские кущи и великолепные дворцы. Мы не претендуем на Тадж Махал, но в Вашей стране так много пустующих дворцов, а для нас не оказалось свободных мест…» и т. д. И подписались. И принесли, чтоб прочитать вслух всем и Анне Никифоровне тоже. Она рукой стала как бы сзывать всех поближе, но тут взбунтовалась волгоградская руководительница: «Мы никаких писем подписывать не будем!» — и с ходу властно отстранила «своих». Когда читали письмо, в холле поднялся такой хохот, что бои забегали с пирамидами плетеных кресел, стаскивая их отовсюду, а портье от изумления поправил очки: мол, они же должны выражать недовольство, а они смеются… Что за туристы! — и повелительным жестом подозвал к себе двух боев, чтоб подали охлажденный напиток, но мы, глядя на свою руководительницу, отказавшуюся принять освежающий напиток, поблагодарила лишь, мы все последовали ее примеру. И вдруг отовсюду, со второго этажа, с третьего, из коридоров бои приносили и со звяком клали ключи перед портье на поднос, и очень скоро нашлись двухместные номера, уже оплаченные, заказанные, да вот… Раздав ключи, Анна Никифоровна всем пожелала спокойной ночи и сказала, что завтрак будет на час позже.
Много чудес увидела я в Индии и на Цейлоне: подвесные сады, цветочные оранжереи, в которых нежились сказочных форм и ароматов неземные цветы, огромные купальницы слонов и необъятный по разнообразию и «населению» зоопарк. Видела жителей бедных селений, когда мужчины в набедренных повязках, женщины — не разобрать, сестренка или мать — такие взрослые по жизненному опыту и школьники по возрасту, плохо одеты, видела девушек-красавиц в тончайших разноцветных сафари — студенток на острове Элефанто, и много прочего, я уж не говорю о великолепном дворце Тадж-Махал, о красивых городах Мадрасе и Бомбее, о прощальном вечере Махабелипураме. Наша компания: врач, писатель, мы с приятельницей Зинаидой Петровной, вологжанкой, с которой за время путешествия очень сдружились, собрались в бунгало у Анны Никифоровны. Вместо стола широкая доска, столешница, закрепленная на потолке на толстых канатах, возле стен глинобитные скамьи-диваны, вокруг стола плетеные легкие кресла, а на столе подсоленные орехи, сухое вино и «Столичная», подаренная хозяйке дома нашими мужчинами. Мы подарили духи «Красная Москва» и пластинку с «Песнярами», фрукты, сигареты и что-то еще, над столом, тоже на канате, подвешен горшок с отверстиями, заклеенными разноцветными пленками… Необычно, волнительно и немного тоскливо, что такое «присутствие» мы видим в первый и последний раз! Анна Никифоровна, слушая «Песняров», плачет, тоскуя и думая о Москве, улыбается, угощает и рассказывает, чего не успела рассказать за пролетевшие две недели (в Индии мы были десять дней, четыре дня оставалось на Шри-Ланку) или чего — для узкого круга.
Фонарь-люстра над столом стал меркнуть, потому что наступил рассвет, наступила пора прощания…
Когда разместились в самолете, чтоб лететь в Москву — и домой, я сама себе сказала: Маня, ты счастливый человек!
Сказать-то себе о том, что я счастливый человек, сказала, хотя всегда, особенно после войны, навсегда запомнила, что печаль не любит оставлять радость в одиночестве, потому что почти всегда после веселой радости — пела и танцевала на празднике, смеялась ли от души, веселилась накануне, когда сбывалось радостное событие, поездка ли, о которой мечтала, — непременно настигнет горе, печаль, сердечные переживания, и я вроде бы уж и бояться стала того состояния, когда мне хорошо и радостно, — уж к добру ли?!.
А тогда… Мне и ждать-то долго не пришлось, когда (чуть-чуть переиначу слово великого поэта) — судьбы свершился приговор: Виктор Петрович публично, на представительном писательском собрании сообщит-заявит, что он (не мы) уезжает в Сибирь навсегда…
* * *
О сыне Андрее я пока сказала самую малость: что родился в Чусовской железнодорожной больнице, рос не очень здоровым, спокойным и не по годам серьезным. Очень переживала, когда он болел, винила себя, что в начале беременности я чего только не предпринимала, чего над собой не делала, чтоб только избавиться от зародившейся во мне жизни. Нужда ведь до добра не доводит, вот я и старалась — страшно даже и произнести — убить жизнь дитя в себе. И муж нет-нет да и ударит словом-упреком, мол за столько лет ума не нажила: куда в такое тяжелое время, при такой-то жизни еще плодить нищету. Но аборты были запрещены, в больницах блата нет никакого, где искать помощи? Расспрашивала женщин, даже и не близко знакомых, не посоветуют ли что. И мне советовали такое иногда, что впору заранее умереть, однако прислушивалась — время же идет. Я даже разведенную известку пила. Я даже водку с дрожжами пила. Дождалась, когда Витя и Иринка улеглись и уснули уж, вскипятила самовар, заранее наготовив пустых бутылок с пробками, постелила себе постель в кухне на полу, выпила ту четушку вина с дрожжами, а это так противно, что и не передать, перекрестилась, что грех такой совершить надумала, легла, вытянулась и обложилась теми бутылками, как минометными снарядами! Лежу, жду действия. Ждала, ждала да и уснула. Утром проснулась —
